Вверху: разорение храма и демонтаж икон в одной из московских церквей в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества», принятого 2 января 1922 г.

Злоключения иконы в стране большевиков

Материал из журнала “Антиквар” #88: “Украинское сакральное искусство”

Название статьи может показаться не к месту двусмысленным, легковесным. (Нужна подсказка? В нём — отсылка к хрестоматийному фильму Льва Кулешова 1924 года, где, однако, в СССР оказывался и всячески страдал глупый-глупый янки.) Но лучше ли другая крайность: пафос, сухой глагол абличения, звон возмущённых колоколов, анафема распоясавшимся афеистам… А был ли в шестой части мира атеизм со всеми вытекающими отсюда ущемлениями прав верующих и истреблениями предметов культа? Может, и атеизма никакого не было? На первый взгляд, был.

Зима. Крещенское водосвятие.

Зима. Крещенское водосвятие.

«Никиток приложил винтовку, но сначала за счёт бога разрядил свой угнетённый дух:

— По мошонке Исуса Христа, по ребру богородицы и по всему христианскому поколению — пли!» («Чевенгур» Андрея Платонова).

Коммунарский беспредельщик, без сомнения, целится в материальный фетиш, а не идею, которую ему, убогому, не познать. Литература первого десятилетия Советской власти пестрит примерами оголтелого вандализма — прежде всего, по отношению к религиозным святыням и символам христианского мироустройства. Портреты членов царской семьи подвергались надругательству в первую очередь, но об этом писать было как‑то неловко: сразу всплывал шлейф классических имён, цвет отечественного реализма (Репин, Серов — только верхушка айсберга), обслуживающего правительственные круги. С иконами, не прикрытыми обычно авторитетом громкого авторского имени, можно было
не церемониться.

«Він кладе на стіл олівця i, щось пригадуючи, важко підводить голову до темних, у павутинні з васильками, ікон i мовчки тягне, скригаючи зубами, рушник, — а коли зривається з дерев’яного кілочка… жінчине благословення — Мати Божа з Христом на руках, кидає додолу й дико, скажено б’є
чобітьми…

— На, на, на! — божевільно кричить Собачка. — докажи мені, що ти не картинка? Ану, докажи… — Наступивши ногою на образ Христа, запінений, він ловить перелякані од жаху очі Гальки, хватає й за коси, валяє додолу i — знущається: — Цілуйся з своїм Богом… Цілуйся, бо сьогодні я тебе рішу…» («Анкета» Григория Косынки).

Кадр из фильма «Земля». 1930. Реж. А. Довженко

Кадр из фильма «Земля». 1930. Реж. А. Довженко

Почти десять лет спустя подобная сцена осквернения святыни совершается уже в одиночестве, без свидетелей: невеста убитого кулаками деревенского активиста, в отчаянии сорвав с себя одежды, что есть силы лупцует одну из икон, сдирает с неё рушник… Вы узнали «Землю» Александра Довженко? Речь, понятно, о фильме, снятом в 1930 году, поскольку в одноимённом литературном сценарии, воссозданном автором в 1952‑м, аналогичный эпизод описывается совсем по‑другому: «З пристрасним риданням металась вона в малій своїй літній хатині, б’ючись грудьми об стіни, розриваючи на собі одяг». Об иконах — ни слова, как и о телесной наготе героини, которая могла бы смутить незакалённого читателя. «Крушит иконы в красном углу», — прокомментировал эпизод искусствовед Александр Якимович, довольно веско объяснив его изъятие из многих последующих копий фильма, для официоза враз ставшего неудобным. Дескать, с такой же лёгкостью её инстинкт может обернуться и против других символов. Сегодня она икону разбила, а завтра будет рвать и ломать портреты, флаги и лозунги власти.

Кадры из фильма «Чудотворная». 1960. Реж. В. Скуйбин

Кадры из фильма «Чудотворная». 1960. Реж. В. Скуйбин

Кадры из фильма «Чудотворная». 1960. Реж. В. Скуйбин

 

 

 

 

 

 

Кадры из фильма «Чудотворная». 1960. Реж. В. Скуйбин

Как видим, на протяжении семи роковых десятилетий кощунство умело дозировалось, при желании — аннулировалось дополнительными обстоятельствами. Даже в популярной и зловещей повести Владимира Тендрякова «Чудотворная» (1958) автор делает извинительную оговорку:
«Родька мельком поглядел на иконы, подумал вскользь: „Гляди, какие красивые есть“». Звучит совершенно неправдоподобно: подросток уже достаточно настрадался от им же найденной иконы Николы Угодника, чтобы любоваться другими образами, словно он в музей пожаловал. И описана его находка совсем иначе: «Старик с иконы с суровым отчуждением встретил Родьку своими выкаченными белками, направленными поверх свечных огоньков и голов гостей»…

«Красивые иконы» существуют лишь в микрокосме эстета-горожанина или обывателя-приспособленца следующей формации:
«Над батьками ікона Миколи-чудотворця в коштовному срібному окладі. Цікаво б поспитати професора, як узгоджується ікона в робочому кабінеті з його партійністю» («Южный комфорт» Павла Загребельного). Но здесь уже времена либеральные, расплывчатые, конформистские (роман опубликован в 1984 г.), раздолье для коллекционеров, которые могут скупать сакральные предметы за бесценок, при этом не особенно рискуя репутацией. Не случайно дополнением профессорского кабинета является портрет кисти Николая Глущенко — мастера двойной судьбы, двойной жизни, чья преданность режиму служит скрытой индульгенцией для персонажа романа. То ли дело «свинцовые 1930‑е», когда о компромиссах и речи не могло быть:

Антирелигиозный плакат. 1939. Худ. М. Черемных

Антирелигиозный плакат. 1939. Худ. М. Черемных

«Я ничего… Иконки‑то нету, отменили, знать» («Буфер» Пантелеймона Романова). Забавно, что когда об «эксцессах» того времени вспомнили и символически осудили их — уже под занавес советского правления, конкретные имена виновников названы так и не были, а достоинство икон оправдывали их… красотой:

«Церковь Владимирская, самый драгоценный памятник в округе… Четырнадцатый век и всякое такое. Помните, как её в клуб превратили, потом начисто перестроили, обкорнали. Сперва послали ходатайство в Москву, Калинину, чтобы, значит, закрыть церковь, потом, не дожидаясь разрешения, устроили антирелигиозный костёр на площади… А что там жгли? Иконостас со всеми иконами, деревянные врата… всё резное, редкой работы, иконы, говорят, были большой художественной ценности…» («Картина» Даниила Гранина; курсив наш).

Разорение храма и демонтаж икон в одной из московских церквей в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества», принятого 2 января 1922 г.

Разорение храма и демонтаж икон в одной из московских церквей в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества», принятого 2 января 1922 г.

Вверху: разорение храма и демонтаж икон в одной из московских церквей в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества», принятого 2 января 1922 г.

Разорение храма и демонтаж икон в одной из московских церквей в соответствии с постановлением Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества», принятого 2 января 1922 г.

Но «гибель богов» — в лице их сумрачных атрибутов — ничуть не способствовала поступи торжествующего разума, хотя бы в компромиссной форме Верховного Существа, рекомендованной в своё время якобинцами. Богов лепят со смертных и смерд-ных духом. Свято место пусто не бывает — вот и громоздятся здесь лики начальственных персон, на словах избегающих всякого персонального культа. Но то — слова, а на практике примеров несть числа:

«Майборода зиркнув у куток. Ікони нема. А на стінці коло покуття Ленін висить» («Майборода» Майка Йогансена).
«На стіні статечно висів Маркс і пильно розгля­дав селянські свити…» («Смерть» Бориса Ан­то­нен­ко-Да­ви­до­вича).
«Так, се його хата. Тільки замість бога й святих на покутті й на стіні великі олеографії Леніна, Сталіна, Ворошилова, Будьонного і його власний портрет у кількох видах поруч з Георгієм Побідоносцем та фотографіями родичів» («Поэма о море» Александра Довженко).

Кадры из фильма «Поэма о море». 1958. Реж. Ю. Солнцева по сценарию А. Довженко

Кадры из фильма «Поэма о море». 1958. Реж. Ю. Солнцева по сценарию А. Довженко

Кадры из фильма «Поэма о море». 1958. Реж. Ю. Солнцева по сценарию А. Довженко

 

 

 

 

 

 

 

 

Однако последний пример выпадает из начертанной схемы: сознательно или нет, но автор ввёл в священный пантеон избранников едва ли не старейшего из святых христианской церкви, воина-мученика, коему дань воздали и Рафаэль Санцио, и безымянный сельский богомаз. Разумеется, призван был этот святой, дабы придать блеска генералиссимусу с красными маршалами, а также самому герою-генералу, вернувшемуся после войны в родное село. Это уже не атеизм — религия наизнанку, иконостас доморощенных небожителей.

Александро-Невская церковь в г. Ртищево, превра­щённая в Рабочий клуб имени В. И. Ленина (фото 1924 г.).

Александро-Невская церковь
в г. Ртищево, превра­щённая в Рабочий клуб
имени В. И. Ленина
(фото 1924 г.).

Борьба с иконами постепенно сходила на нет. Как ни уязвим был кусок старого дерева с сумрачным ликом, а изничтожить его полностью не представлялось возможным, да и целесообразным. Икон было слишком много. За них заступались отдельные просвещённые партийцы. Иконы прятали. Их продавали за валюту — другие, не те, кто прятал. Ими издали, не кладя поклонов, восхищались. Но «тихая реабилитация» в виде признания икон в качестве музейных экспонатов не годилась на все случаи жизни. Клевета тоже была кратковременным средством — вроде этой:
«А ещё поползли слухи, что на Бусловке, в колодце нашли обновлённую икону с надписью: „Не выбирайте большевиков в советы“» («Молодость» Александра Бойченко).

Объявление о массовом сожжении икон под звуки оркестра (1930 г.)

Объявление о массовом сожжении икон под звуки оркестра (1930 г.)

Толку с того, если даже для «проверенных товарищей» иные, казалось бы, устаревшие ритуалы служат мерилом оценки личности, которую, исходя из этого, и личностью не назовёшь. Некий субъект, к примеру, «скуп был до того, что, бывало, поставит в церкви копеечную свечку перед образом Николы Мирликийского, чуть погорит — Лапшинов подойдёт и затушит, перекрестится, сунет в карман. Так одну свечку, бывало, год становит…» («Поднятая целина» Михаила Шолохова).

Отсутствие иконы в избе, в свою очередь, свидетельствовало об отверженности, «прокажённости» персонажа — в данном случае «фашистихи», у которой в гостях оказался молодой боец, он же рассказчик:
«Я стянул шинель, пережившую не одного солдата, и пристроился на скамье под божницей, на которой не было икон. На их месте светлели квадратные пятна» («Солдат и мать» Виктора Астафьева).

В детском саду. Фото 1949 г.

В детском саду. Фото 1949 г.

А столичный полуденди, смешной чудак, интеллектуал ещё той, «серебряной эпохи», Тептелкин обращается — пускай в несколько извращённой, экстравагантной форме — к той же иконе, которую с рвением лобзает ветхая бабка:
— Поклянитесь, что вы не заражены, — остановился он перед иконой. — Поклянитесь! — провизжал он («Козлиная песнь» Константина Вагинова).

Вот бабками и решили ограничить область иконного бытования, бабками и, чуть менее того, дедками, отнюдь не детками-малолетками. Старичьё признавалось единственно дозволенным контингентом религиозного культа — упаси Боже, если агитационные семена упадут на мозговую пашню подрастающего поколения… Не бойтесь, оно не очень к тому предрасположено, мы уже убедились в этом на примере с тендряковским Родькой. Источенные болячками старики, вот зона веры. Лучезарный молодняк верит иначе, его отвращает полутьма молелен, аромат ладана, жалкие всхлипы старушенций, падающих ниц пред сомнительным знаком «старого режима». (Неслучайно читаем в «Голом годе» Бориса Пильняка: «в красном углу — хозяин, образа, генерал и царская фамилия».) По крайней мере, так кажется дейнековскому юноше — и легиону его сверстников обоих полов, определяющих тогдашнюю «картину мира»:

Верующие прикладываются к иконе в Богоявленском соборе в Москве. Фото Маргаретт Бурк-Уайт, 1941 г.

Верующие прикладываются к иконе в Богоявленском соборе
в Москве. Фото Маргаретт Бурк-Уайт, 1941 г.

«И, сняв с шеи платок, подошла, косясь на пришельца, к углу, уставленному потемневшими от времени унылыми ликами святых. Сложив щепоткой три костлявых пальца, закрестилась» («Как закалялась сталь» Николая Островского).
«Бабушка становиться проти ікони й молиться:
— Отче наш, іже єси на небесі.
І дивиться у вікно: правнучка Манька заганяє не в ту кошару дійну Маньку, бабушка кричить у вікно:
— Ах ти, капосна дівчино! Куди ж ти дивишся?
І знову до ікони…» («Шляхетне гніздо» Миколы Хвылевого).

Плакат «Два поколения». 1932. Худ. И. Каликин

Плакат «Два поколения». 1932. Худ. И. Каликин

«Фёкла долго и старательно прилаживала свечку поближе к образу. А когда приладила, отошла несколько поодаль, любуясь на дело своих рук, принялась молиться и просить себе всяких льгот и милостей взамен истраченного двугривенного» («Исповедь» Михаила Зощенко).
«Был святой угол в чистой избе и иконка Николая Угодника в кухоньке. Забудни стояли они тёмные, а во время всеношной с утра по праздникам зажигала Матрёна лампадку» («Матрёнин двор» Александра Солженицына).

Богослужение во Владимирском соборе в Киеве. Фото 1958 г.

Богослужение во Владимирском соборе в Киеве. Фото 1958 г.

И снова последний из примеров ломает стереотип «религии стариков». Что несложно объяснить, исходя из времени создания повести: «оттепель», впервые обратившаяся «к истокам», резко противостоит бесшабашной «эпохе джаза», сводящей на нет любую возможность апелляции «к святыням». Их и святынями не признают… до поры, до времени. Пока гром не грянет, пока жареный петух не клюнет… Каждый умирает в одиночку — что безвестный колхозник, что Иосиф Виссарионыч — кстати, экс-семинарист, вернее недоучка, возомнивший себя Всевышним. Искал ли он помертвевшим взором на стене подмосковной резиденции всем знакомый утешительный лик на старой доске? И не находил… ни до, ни после. Колхознику хоть в этом было проще:

«…Жінки вийняли з-поміж холодних Маркіянових пальців жовту в теплих патьоках свічку і поставили її на покуття, де висіли дві вінчальних ікони — одна Маркіянова, друга Стешина, зап’яті обидві червоним роменським рушником» («Поминали Маркияна» Григора Тютюнника).
«Егор снял шапку, подумал немного и перекрестился на икону.
— Да, — сказал он. — Чуял он её» («Как помирал старик» Василия Шукшина).
То есть смерть… «Пожилую интонацию», скопившуюся на наших строках, снова разбавим подростково-юношеской. Родька 1970‑х — здесь его зовут Ява (Иван) Рень, в отличие от своего предшественника конца 50‑х, с пресловутым предметом религиозного культа сталкивается, рискуя жизнью (повесть описывает сверхординарное наводнение на селе)… и начинает что‑то понимать (а не сходу отвергать, как обозлённый Родька). Поздно? Судите сами — герой объят водой, и вот-вот пойдёт ко дну:

Издательский плакат журнала «Безбожник у станка». 1924. Худ. Д. Моор

Издательский плакат журнала
«Безбожник у станка». 1924. Худ. Д. Моор

«У тремтливому світлі лампадки я бачив, як хлюпоче вона попід стінами, здавалося, з кожною миттю все вище й вище… І тільки тепер я розчовпав, як незбагненне дивно виглядає ця лампадка, що горить у кутку перед іконою. Як не згасла у тому шалі стихії ця маленька крапелька світла? То було якесь диво!.. А може, це справді диво? Може… Тут я вперше придивився до ікони і побачив… бога. Він зорив на мене з кутка великими круглими чорними очима — спокійно і строго. Здавалося, він стоїть у воді по груди і вода ворушиться, хлюпоче біля його грудей від того, що він дихає» («Тореадоры из Васюковки» Всеволода Нестайко).

Не важно, что героя спасёт его верный друг, а сам герой поплыл в затопленную хату не за иконой, а за хранящимися за её окладом письмами погиб­шего фронтовика — сына очередной бабки, чьи стенания уязвили чуткое и совсем не безбожное сердце Явы Реня.
Сказанного не воротить… Тень сомнения упала на радужную идиллию советского бытия.
Атеизм лопнул, как мыльный пузырь, — от одного только взгляда иконного старца.

К. Петров-Водкин. Вася. До 1922 г. Частное собрание

К. Петров-Водкин. Вася. До 1922 г. Частное собрание

Автор: Олег Сидор-Гибелинда