Журнал Антиквар

Витрины старого ЦУМа

Игорь Кручик

Витрины нашего детства

С тех пор как разобрали революционную баррикаду перед ЦУМом, реконструкция знаменитого универмага в центре Киева заметно ускорилась. Согласно планам девелоперов, уже будущей весной он вновь раскроет свои торговые объятия. Фасад здания обещают сохранить в прежнем виде, а вот внутри всё кардинально изменится. От старого универмага останутся лишь воспоминания киевлян да немногочисленные публикации в советских газетах, рассказывающие о самом магазине и тех, кто привлекал внимание к продающимся там товарам. В 1960–1970-х гг. этим ответственным делом занималась команда оформителей во главе с легендарным декоратором Евгением Шереметьевым.

Реконструкция ЦУМа. Фото 1956 г. Воспроизводится по: Киев, 1943–1970. Фотоальбом. — К.: Скай Хорс, 2008.

Реконструкция ЦУМа. Фото 1956 г. Воспроизводится по: Киев, 1943–1970. Фотоальбом. — К.: Скай Хорс, 2008.

Нефертити в ЦУМе

Наряду с Домами культуры «Большевик» и «Пищевик» ЦУМ считается образцом общественного здания в стиле конструктивизм. Что и неудивительно, если вспомнить, что его проектированием занималась мастерская того самого Алексея Щусева, которого знают как автора Мавзолея Ленина в Москве. Впрочем, сходство с коммунистическим саркофагом у киев­ского ЦУМа весьма отдалённое.

Ввод объекта в эксплуатацию состоялся 1 мая 1939 года. Универмаг выдержал несколько реконструкций, в результате последней из них, в начале 1980-х, его торговая площадь увеличилась до 9 000 м2.

Киевлян, а ещё больше приезжих провинциалов поражало оформление магазина. Каждые две-три недели в декоре возникало что-то новое, регулярно обновлялись его витрины. Как правило, изменения были приурочены к определённым датам и событиям — Новому году, Международному женскому дню, Первому мая, но не только… Художники ЦУМа старались, как тогда говорили, идти в ногу со временем, и когда, например, киевское «Динамо» стало чемпионом СССР по футболу, они тут же разместили в витринах динамовскую символику.

14 декабря 1961 г. газета «Вечірній Київ» напечатала статью «Конструктори вітрин», где цитировались слова руководителя мастерской оформителей ЦУМа, старшего декоратора Евгения Шереметьева. Задачу оформителей он видел в том, чтобы «допомогти покупцям вибрати потрібну річ, розповісти про нові вироби мовою реклами, показати, як кажуть, товар лицем…» Далее шло описание одной из созданных им «динамичных витрин»: «Ось серед химерних водоростей кружляє зграйка екзотичних рибок. Повільно пливе підводний човен. Перед очима з’являються казкові скарби — зразки коралів, браслети, персні…»

Эскизные проекты витрин магазинов ювелирных изделий и мужской одежды. 1960-е гг. Газета «Сегодня», 16 октября 2006 г.
Эскизные проекты витрин магазинов ювелирных изделий и мужской одежды. 1960-е гг. Газета «Сегодня», 16 октября 2006 г.

Эскизные проекты витрин магазинов ювелирных изделий и мужской одежды. 1960-е гг. Газета «Сегодня», 16 октября 2006 г.

Пять этажей универмага, 19 большущих витрин — работы у оформителей было невпроворот. Сотрудники художественно-декоративной мастерской, располагавшейся здесь же, в ЦУМе, стремились уйти от скучной симметрии, скопления манекенов, нагромождения полок и прилавков. Обширные пространства магазина они использовали для экспериментов: благо в распоряжении «команды Шереметьева» были разные группы товаров — можно и пофантазировать!

Витрина ювелирных изделий оказалась новаторской не только по жанру, но и с точки зрения применённых материалов: «Вперше в республіці вони застосували для оформлення експозиції світні фарби — люмінофори», — пишет автор газетной статьи, отмечая также «творчу видумку, дотепність, гумор» художников.

К одному из Дней Победы в ЦУМе появилась витрина, в которой лежали неувядающие живые гвоздики. Секрет был прост: каждое утро кто-либо из оформителей шёл на Бессарабский рынок и покупал свежие цветы — такой вот элемент перформанса в эпоху позднего Советского Союза. Конечно, это удивляло и радовало публику, не особо избалованную изысками…

ЦУМ был первым в УССР торговым центром, где в 1964 году установили эскалаторы. Вез ли они только вверх, а уж вниз нужно было идти пешим ходом. Дети, приезжавшие из глубинки, специально забегали покататься на движущейся диковине, радуясь бесплатному развлечению.

 Декораторы В. Катаев, Е. Шереметьев и В. Гаврилин обсуждают новогоднее оформление витрин ЦУМа. Фото Б. Львова. Газета «Вечірній Київ», 14 декабря 1961 г.

Декораторы В. Катаев, Е. Шереметьев и В. Гаврилин обсуждают новогоднее оформление витрин ЦУМа. Фото Б. Львова. Газета «Вечірній Київ», 14 декабря 1961 г.

Тем, кто видел ЦУМ в старые времена, запомнилось необычное оформление парфюмерного отдела, выполненное Евгением Шереметьевым. На фоне пальм и пирамид царица Нефертити рекламировала, как некая топ-модель, коллекцию советской парфюмерии — одеколон «Шипр», духи «Дзинтарс» и «Алые паруса», а также модный арабский парфюм с названием «Нефертити» с ароматической композицией, включавшей цветочные, цитрусовые ноты, мускус и амбру.

 Интерьер ЦУМа. Фото 1970-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

Интерьер ЦУМа. Фото 1970-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

 «Золотая кладовая», ныне Музей исторических драгоценностей Украины. Фото 1960-х гг.

«Золотая кладовая», ныне Музей исторических драгоценностей Украины. Фото 1960-х гг.

Тогда киевляне не могли ездить в Египет свободно, как сейчас, и витрина становилась своего рода дипломатическим представительством далёкой пряной заграницы…

Конечно, 60–80-е годы были куда мягче сталинских, но цензура и милицейский контроль над антикварным и художественным рынком существовали, как и прежде. В общем, времена «ещё те»… К счастью, работу декораторов курировало не Министерство культуры и не Главлит, а Министерство торговли УССР. Его интересовал план по продажам, который оформители витрин помогали успешно выполнять и перевыполнять, за что и получали свои премиальные.

Само вхождение рекламы в процесс социалистического товарообмена стало в ту пору довольно активным. Даже журнал «Соціалістична культура» начинает настойчиво рекламировать предприятия «Аэрофлот», «Укрхозоптторг» и др. В 1967-м на его страницах появляется гедонистическая реклама фруктово-молочных спиртосодержащих коктейлей, «сповнених пахощів осіннього саду». Потенциальных потребителей убеждали, что «коктейль високопоживний, чудово вгамовує спрагу, збуджує апетит, підвищує тонус».

Коренные киевляне наверняка помнят витрины или интерьеры магазинов, выделявшиеся своим оригинальным оформлением. Например, доктора Айболита в аптеке крещатицкого Пассажа, который прослушивал стетоскопом бегемота, а тот открывал пасть. Хороши были мельница из печенья и баранок, выставленная за стеклом хлебного магазина на Львовской площади, пивбар «Бриз» на Подоле, сделанный в виде деревянной подводной лодки, винный зал «Троянда Закарпаття» на Красноармейской, где столики размещались в огромных бочках. А как забыть витрину «Вареничной» на Крещатике с бутафорским гоголевским Пацюком? Колоритный персонаж сидел над макитрой, и кинетический варе ник залетал ему в рот, потом снова чудесным образом оказывался в макитре и вновь взлетал ко рту — и так до бесконечности. Прохожие подолгу задерживались возле подобных витрин, но именами их авторов никто особо не интересовался… Вот и остались эти шедевры оформительского искусства «произведениями неизвестных художников» …

Кстати, в том же доме, где располагалась «Вареничная», у Евгения Шереметьева была оборудована собственная небольшая мастерская. Она, как часто случалось в те времена, превратилась в своеобразный клуб по интересам, где встречались художники, искусствоведы — словом, богема.

Возможно, работа над оформлением витрин кому-то покажется обычной подёнщиной, но для артистических натур, не имевших условий для полноценной художественной деятельности, она становилась настоящей творческой отдушиной. И мастерская Шереметьева как «коллективный Пиросмани» неожиданно привносила крупицы прекрасного в серую советскую жизнь.

Интерьер магазина «Каштан». Фото 1960-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

Интерьер магазина «Каштан». Фото 1960-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

«Дом тканей» на ул. Крещатик, 23. Фото 1988 г. Воспроизводится по: Киев, 70-е–80-е. Фотоальбом / А. Ранчуков, В. Яковлев; А. Возницкий. — К.: Скай Хорс, 2010.

«Дом тканей» на ул. Крещатик, 23. Фото 1988 г. Воспроизводится по: Киев, 70-е–80-е. Фотоальбом / А. Ранчуков, В. Яковлев; А. Возницкий. — К.: Скай Хорс, 2010.

«Украина» как маленький Париж

В середине 1960-х, сразу после хрущёвской оттепели, власть заговорила о новой цели — построении общества «развитого социализма». Почти в каждом номере журнала «Соціалістична культура» печатались чертежи витрин, а также щитов (аналогов нынешних билбордов), предназначенных для политической агитации. Причём путь от проекта до воплощения в жизнь преодолевался с завидной быстротой. Журнал «Україна» № 14 (586) за 1968 год сообщает в рубрике «Новини столичного сервісу» об открытии очередного гастронома («Юбилейный»), сетуя при этом на бесконечные очереди: «Черги… Як вони набридли! Швидкому зро станню добробуту уже не відповідає стара система обслуговування»…

Казалось бы: при государственной монополии на производство и торговлю, при отсутствии конкуренции на рынке товаров и услуг реклама как инструмент коммерции была в СССР в общем-то не нужна. В народе даже бытовало мнение: если что-то рекламируют, значит, никто не хочет это покупать. Тем не менее, количество рекламных организаций постоянно растёт — создаются «Торгреклама» и «Телепрессреклама», открываются оформительские мастерские при крупных торговых центрах. Парадокс? Отнюдь нет, ведь власти рассматривали рекламу не как «двигатель торговли», а как средство пропаганды. На эту её функцию указывал французский философ-социолог Жан Бодрийяр, который писал, что реклама «фактически утверждает реальный строй производства и эксплуатации».

Не будем забывать, что на протяжении всего советского времени ключевым понятием потребления был дефицит. Недоставало элементарных вещей, начиная от туалетной бумаги и банки шпрот, и заканчивая шубами, драгоценностями и дорогой парфюмерией — такой действовал тогда «реальный строй производства». Тем не менее, какое-то количество всего этого в продажу попадало, но реализовывалось не свободно, а по блату, из-под прилавка. Если же более-менее качественный товар поступал в открытую продажу, то достаточно было, не мудрствуя лукаво, написать «чехословацкие сапоги» или «греческие шубы из канадского меха» — и покупательский бум гарантирован.

 Универмаг «Украина». Фото Т. Шабловского, 1970-е гг. Воспроизводится по: Пісня про Київ. Фотоальбом. — К.: Мистецтво, 1978.

Универмаг «Украина». Фото Т. Шабловского, 1970-е гг. Воспроизводится по: Пісня про Київ. Фотоальбом. — К.: Мистецтво, 1978.

Интерьер универмага «Украина». Фото 1970-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

Интерьер универмага «Украина». Фото 1970-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

По свидетельству оформителей, лучшие товары, особенно импортного производства, на витрину никогда не выставлялись. Рекламировался исключительно ширпотреб — не очень качественный, как, например, обувь киевской фабрики № 6. Однако реклама словно бы освящала и утверждала идеальный порядок вещей: видите, есть в УССР и украшения, и парфюмерия, и всё, что нужно для блага человека. То есть, по Бодрийяру, «репрессивный принцип реальности срабатывал в самом сердце принципа удовольствия».

В СССР, как известно, не было не только секса, но и многих других привлекательных вещей: например, шопинг-молов. И вот в 1967 году в Киеве открывается ещё один большой уни­вер­маг — «Украина», своеоб­раз­ный советский ответ французской Галерее Лафайет. Место, где можно было не только купить костюм, обувь, бижутерию, но и подкрепиться, просто погулять, поразглядывать витрины… «Украина» находилась около цирка, и в этом был её дополнительный шарм, даривший ощущение детского восторга. Под стать такому настроению были и прилавки со свободным доступом. Здесь многие витрины тоже оформляла группа декораторов во главе с Евгением Шереметьевым.

Один из учеников Евгения Фёдоровича, художник Сергей Комлев, вспоминает, что в их оформительской группе работало около 30 человек: столяр-бутафор Николай Дубина, художницы Надежда Красная, Стелла Мосонжник, Инга Глинская, Любовь Чуева, Валя Белкина, художники Борис Дзагоев, Владимир Пархоменко, Анатолий Загинайло…  Алла Жмайло и Катя Липа имели художественное образование, остальные — талантливые самоучки. Например, Борис Дзагоев, осетин из цирковой династии, с помощью обыкновенного острого ножа вырезал из пенопласта причудливые фигуры, которые потом раскрашивались и превращались в детали витрин. По словам Сергея Комлева, работали «врукопашную», без использования специальных электроинструментов, и материалы применяли самые незатейливые — древесно-стружечные плиты, трафареты, масляные краски, гуашь.

Оформители ЦУМа

У Комлева поначалу тоже не было специального образования — лишь опыт службы в армии и желание рисовать. «Евгений Фёдорович умел создать атмосферу коллективного творчества, — вспоминает Сергей. — У каждого из нас были какие-то новаторские по тем временам идеи и методы. Шереметьев давал возможность самовыразиться и благодаря этому организовал мощную команду оформителей, хотя с творческими людьми работать непросто». Случалось, что внутри коллектива возникали разногласия, размолвки и даже склоки. С другой стороны, давило начальство универмага — и материально, и морально… Вот так, между Сциллой творческих амбиций и Харибдой заработка и дефицита и проходил, так сказать, фарватер, по которому двигались оформители витрин.

В те годы у советских людей ещё не выработалась привычка к шопингу, а посещение магазинов не превратилось в развлечение. Однако прилавки действительно «набридли», и начало новым социальным потребительским практикам было положено именно в ЦУМе и «Украине». Правящий режим как бы разрешал человеку свободно выбирать вещи и услуги, легитимизировал его право выбора как таковое, позволял быть гедонистом, хотя бы мысленно. Утверждался некий «новый гуманизм» потребления, который с помощью рекламных образов противопоставлялся потребительскому цинизму. Решали эту задачу и оформители универмага «Украина». В их мастерскую, ставшую центром обмена опытом и дизайнерскими идеями, начали захаживать известные художники, режиссёры. Как вспоминает Комлев, заглянул туда как-то и Сергей Параджанов, только что вернувшийся из заключения…

Мечты из пенопласта: ВДНХ

Евгений Шереметьев считался одним из лучших декораторов Киева. Помимо всего, он сотрудничал с киностудией научно-популярных фильмов, оформил два зала в Историческом музее, экспозицию «Золотая кладовая Украины» в Музее исторических драгоценностей.

Людей этой профессии тогда можно было сосчитать по пальцам одной руки. Опять же: профессии ли, была ли такая в СССР? Де факто — разумеется. Постановление Верховного Совета УССР от 1967 года ставило вполне конкретную задачу: «Забезпечити дальший розвиток масової художньої самодіяльності, образотворчого та прикладного мистецтва», однако на деле искусство оформления витрин считалось слишком прикладным, несерьёзным. Профессиональные живописцы или графики в эту сферу не рекрутировались, и нигде тогда дизайнерскому ремеслу не учили.

Евгений Шереметьев, как и большинство его коллег по цеху, был, по сути, самородком. Набирался опыта, листая зарубежные журналы, проникавшие через «железный занавес» — в основном из стран «социалистического лагеря»: гэдээровский «Нойе вербунг», венгерский «Интерпрессграфик», чехословацкую «Рекламу». В отпуск ездил в Прибалтику — в Таллин, Ригу. Тамошние витрины радовали и учили его свободе творчества, раскрепощённости. Нравились Шереметьеву и витрины Харькова. По-видимому, сказывались общая интеллектуальная атмосфера города, его конструктивистская архитектурная среда. В 1963 году там возник художественно-промышленный институт, где стали готовить и специалистов торгово-промышленной рекламы. Плюс — существовала школа Василия Ермилова, одного из представителей украинского авангарда 1920–1930-х годов. И хотя Ермилову не давали особо развернуться в советское время, он преподавал вплоть до 1980-х годов, оказывая огромное влияние на молодых художников.

Как и многие дизайнеры витрин, Шереметьев в буквальном смысле показывал товар лицом.

В павильоне товаров народного потребления на ВДНХ УССР. Фото 1970-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

В павильоне товаров народного потребления на ВДНХ УССР. Фото 1970-х гг. Воспроизводится по: И. Однопозов. Киев торговый эпохи дефицита. — К.: Варто, 2014.

 Элемент оформления экспозиции павильона товаров народного потребления на ВДНХ УССР. Изготовлен в 1980 г. по эскизу Е. Шереметьева. Фото 2014 г.

Элемент оформления экспозиции павильона товаров народного потребления на ВДНХ УССР. Изготовлен в 1980 г. по эскизу Е. Шереметьева. Фото 2014 г.

Его профессиональное портфолио можно было увидеть воочию за стёклами магазина «Мужская одежда» на площади Калинина (нынешний Майдан Незалежности), ЦУМа, универмага «Украина», Дома мебели. Мастерская Евгения Фёдоровича работала и в дни подготовки московской Олимпиады-80: оформляла сувенирные киоски на Республиканском стадионе в Киеве, где тоже проходили некоторые олимпийские состязания.

Вместе с другими художниками Е. Шереметьев участвовал в оформлении реконструированного украинского павильона на ВДНХ СССР. Представленный в Москве опытный образец автомобиля «ЗАЗ-966» красного цвета еженедельник «Украина» (№ 24 за 1967 г.) назвал «комфортабельным элегантным лимузином», изготовленным на запорожском заводе «Коммунар».

На аналогичной киевской ВДНХ, открывшейся в 1958 году, тоже были выстроены помпезные павильоны «Сельское хозяйство», «Электротехника», «Металлургия». Но наибольший интерес рядовых посетителей вызывал корпус «Товары народного потребления», над оформлением которого поработала команда Евгения Шереметьева.

Что можно было увидеть в этом павильоне? Велосипеды харьковского и львовского производства, переносной радиоприёмник «Меридиан» на батарейках — «не гірший за апарати славнозвісної японської фірми „Соні“» (как написано в журнале «Україна» — № 1 за 1967 г.), фотокамеры киевского завода, шариковые авторучки, которые в 1967 году начали выпускаться в Харькове, детское пианино «Деснянка» Черниговской фабрики музыкальных инструментов, мотоцикл «Днепр» Киевского мотоциклетного завода…

Фотографии этих экспонатов появлялись в тогдашней прессе под рубрикой «Зроблено на Україні — представлено на ВДНГ». Однако многого из того, что радовало глаз в павильоне, в широкой продаже как раз и не было. Поэтому посетители ходили и возмущались: «Оно-то хорошо, да где всё это купить?» Недаром «виставку передового досвіду», призванную демонстрировать триумф социализма, в народе называли сокращённо-иронично: «ВыПерДос».

Задача коммерческой рекламы — утвердить товар на рынке, но ВДНХ имела иную цель: доказать, что товары в СССР вообще наличествуют — вопреки распространённому (и подтверждаемому практикой) мнению, что у нас всего недостаёт. Ведь к 1980-му году КПСС обещала построить коммунизм, при котором каждый советский человек бесплатно получит что захочет — «по потребностям», будь то одесские конфеты «Черноморочка» или лимузин «ЗАЗ». Читали ли советские руководители Бодрийяра? Вряд ли. Но, как и он, уловили важную вещь: именно реклама (как вообще визуальные знаки) несёт в себе некие ценности общества и даже легитимизирует в сознании граждан правящий режим вообще. Неудивительно было увидеть в советской булочной портрет Героя Социалистического Труда, а в рыбном магазине — силуэт крейсера «Аврора». И всё же лучшие дизайнеры УССР старались находить неординарные новаторские решения, которые с трудом завоёвывали себе место в контролируемом государством социалистическом искусстве. Витрины магазинов и интерьеры публичных зданий становились для них своеобразной выставочной площадкой, заменявшей отсутствующие художественные галереи и центры современного искусства. Да и где ещё можно было в те годы увидеть кинетическую скульптуру, поп-арт, инсталляцию, коллаж? Пожалуй, только там — за стёклами киевских универмагов, где работали по-настоящему талантливые и увлечённые люди.

Тамара Шереметьева,  в 1964–1988 гг. — декоратор киевского «Дома тканей»

Тамара Шереметьева, в 1964–1988 гг. — декоратор киевского «Дома тканей»

Мы познакомились в 1960-м в магазине мужской одежды на площади Калинина. Я работала там продавцом, потому что хорошо разбиралась в тканях, крое, посадке одежды (начинала ведь ещё девочкой как швея), а Женя устроился туда оформителем. Профильного образования ни у него, ни у меня не было, и он предложил пойти на специальные курсы. После этого я стала работать декоратором — сначала в магазине «Дарничанка» на улице Ленина, потом в «Доме тканей» на Крещатике, а Женя — в ЦУМе.

Иногда мы встречались на объектах «государственной важности». Например, на Виставці передового досвіду, или «ВыПерДосе», как мы называли её между собой. Было несколько человек, которых приглашали постоянно, потому что знали, что это слаженный коллектив, и он не подведёт. В конце 70-х мы оформляли выставку товаров народного потребления в Украинском павильоне на ВДНХ в Москве. Всё, что касалось тканей, обуви, делала я, остальное — Женя, который в 1960–1970-х считался не одним из лучших, а лучшим декоратором Киева.

Вместе с ним мы оформляли «Золотую кладовую» в Музее исторических драгоценностей в Киево-Печерской лавре. Начинали её 11 человек, а после того как был закончен первый зал, остались мы вдвоём на весь музей. В «Комсомольской правде» появилась даже статья, где отмечалась хорошая работа оформителей, но фамилий наших всё-таки не назвали.

Главным работодателем киевских оформителей было Министерство торговли УССР, которое заведовало всеми магазинами и довольно активно нас использовало. Это не значит, что мы хоть на время освобождались от основной работы — трудиться приходилось в прямом смысле и днём и ночью.

Помню, к приезду Горбачёва я, Женя и Коля Щединов из «Перлини» оформляли витрины, которые потом показывали супруге генсека. В них мы развернули целую историю, которая начиналась от Киевской Руси и заканчивалась современностью.

Очень интересной оказалась работа на студии научно-популярных фильмов. Лично я участвовала в создании фильма о тканях, где тоже всё шло по эпохам.

Мы были сильной командой декораторов, хотя и не имели соответствующего вузовского образования — его тогда попросту негде было получить. Но у нас был колоссальный практический опыт, умение воплощать свои идеи, довольствуясь подручными средствами. Позже мы сами стали преподавать на курсах, проводить семинары, показывать, как накалывать ткань на манекен, как оформлять витрины.

Мы смогли зарекомендовать себя, а потом всё пошло по накатанной: нам не приходилось сражаться за «халтуры», за своё место в ЦУМе или «Доме тканей». Это место действительно было нашим — престижным, хотя и не слишком прибыльным. Я, например, получала 120–140 рублей, плюс процент за выполнение плана. Дополнительная работа оплачивалась значительно выше: за каждую витрину в «Золотой кладовой» мы с Женей получили по 100 рублей. Это были огромные деньги! В основном же приходилось иметь дело не с шедеврами, а с ширпотребом, который «камнем» лежал на прилавках. Нам нужно было показать этот товар так, чтобы его захотели купить. Для этого я каждый день переодевала манекены, подбирала ткани-компаньоны, драпировала их. У меня до сих пор хранится подушечка для булавок, которую я надевала на руку, как часы. И это был мой единственный рабочий инструмент, ведь резать ткань я не могла.

Женя делал очень красивые витрины — у него были разные группы товаров, он мог варьировать, использовал механику. Для ЦУМа он придумал потрясающую витрину «Морское дно» с открывающейся раковиной, в которой лежала жемчужина. В «Украине» тоже были интересные решения. Раньше ведь нужно было чем-то зацепить человека, а теперь, скорее, проинформировать его. Наша работа была по-настоящему творческой, и я до сих пор вспоминаю о ней с удовольствием…

Сергей Комлев,  руководитель конного театра «Скиф-Арт», в 1978–1987 гг. — художник-декоратор универмага «Украина»

Сергей Комлев, руководитель конного театра «Скиф-Арт», в 1978–1987 гг. — художник-декоратор универмага «Украина»

У Евгения Фёдоровича был поразительный дар — он мог объединить, организовать людей различного творческого диапазона и дать каждому из них проявить себя. Он был внутренне свободным человеком и воспитывал дух свободолюбия в тех, кто работал под его началом. Он никого не ограничивал в выражении творческих идей, в свободе действий. За что, собственно, и пострадал….

Мы засиживались в мастерской до глубокой ночи, что-то обсуждали, обменивались мнениями. По тем временам это был явный «неформат». А поскольку такие вещи никогда не оставались незамеченными, наше неформальное общение решили прикрыть.

Руководству универмага «Украина» удалось подговорить коллектив мастерской, чтобы он проголосовал на собрании за увольнение Шереметьева. Как раз в начале 80-х вышел закон о трудовых коллективах, и подобное стало возможным. Только я и Стелла Мосонжник, прибежавшая на собрание с 10-месячным ребёнком, выступили против, но наши голоса ничего не решали…

Мне было совершенно непонятно, как такое могло произойти: ведь многих из тех, кто поддержал снятие Евгения Фёдоровича, он поставил на ноги, вывел в люди… Я говорил, что без Шереметьева мастерская заглохнет, что мы получим не руководителя, а надзирателя. Что, в общем-то, и произошло. Люди, сменившие Евгения Фёдоровича, не были художниками ни по образованию, ни по призванию.

Когда Шереметьев возглавлял мастерскую, он подбирал себе не просто сотрудников, но соратников. Его интересовал не столько диплом, сколько творческий дух, потенциал человека. И он находил таких людей. С ним работали Надежда Красная, Наталья Ковалевская, Люба Чуева, Юра Дзюба, Саша Середенко, Стелла Мосонжник, Боря Дзгоев, Коля Дубина — столяр-бутафор, творивший чудеса циркулярной пилой… Я пришёл в «Украину» сразу после армии — почти случайно. Специального образования у меня тогда не было, но мы побеседовали с Евгением Фёдоровичем, и он сказал: «Завтра ты выходишь». Мы быстро «прикипели» друг к другу. Шереметьев всецело доверял мне, я был вхож и в его дом, и в его мастерскую на Крещатике. У меня единственного были вторые ключи от этой мастерской, и как-то я отвёл туда по его просьбе Параджанова…

Евгений Фёдорович был аккуратистом, а я — наоборот. Мне хотелось, чтобы во всём присутствовал хотя бы лёгонький творческий беспорядок. Уборку считал необходимым делать раз в неделю, а ещё лучше раз в месяц — накидываться и всё убирать. Однажды Шереметьев заходит после такой генеральной уборки в мастерскую и говорит: «Что-то у нас чисто. Как Серёжа говорит: „Никакого артистизма! “»

Нововведением Шереметьева были «творческие дни», когда он отпускал нас на выставки, встречи с другими художниками. Говорил: «Любой человек должен впитывать в себя информацию, как губка». Эти впечатления и знания были очень важны для нашей работы, которая не ограничивалась территорией «Украины». Когда, например, на ВДНХ открывался павильон товаров народного потребления, Шереметьев собрал команду, помогавшую ему выполнять этот заказ. Работали мы вечерами и ночами, уставали, но от «халтуры» никогда не отказывались. Помню, в один из таких дней в павильон привели немецкую делегацию. Они смеялись над тем, что мы выставляем товары из синтетики, а мусор собираем в натуральные льняные мешки…

Шереметьев умел слушать и умел расположить к себе. Но, как и многие творческие люди, был достаточно одинок. Он часто оставался один, часто сидел допоздна в своём стеклянном кабинете, где стоял аквариум с огромной корягой. Бывало, он сидит там, а кому-то из наших нужно поработать над «левым» заказом. Евгений Фёдорович относился к этому совершенно спокойно, говорил: «Да не обращайте на меня внимания»…

Идея созвать совет трудового коллектива для увольнения Шереметьева принадлежала, скорее всего, замдиректора универмага по кадрам. Это был болезненный удар для Евгения Фёдоровича — ведь его предали люди, которым он верил и которых ценил. Он не был человеком системы, и система его победила.

После увольнения Шереметьева я ещё месяца два или три проработал в «Украине», ни с кем практически не общаясь, а потом не выдержал — ушёл… Потому что без Шереметьева там всё стало другим — исчезли непринуждённая атмосфера, азарт, доверие. Исчезло то, о чём он не раз мне говорил: «Если ты чем-то увлечёшься, это не будет профессией — это станет твоим образом жизни».

 Елена Придувалова,  художница, в 1979–1980 гг. работала в оформительской мастерской универмага «Украина»

Елена Придувалова, художница, в 1979–1980 гг. работала в оформительской мастерской универмага «Украина»

Гуляя по Крещатику в 70-х, невозможно было пройти мимо витрин центрального универмага. Все останавливались перед ними и замирали — там разыгрывался настоящий спектакль… Были сюжет, интрига, конфликт, работали какие-то невидимые механизмы, всё двигалось, было идеально подобрано по цвету, форме, объёму… Позже я узнала, что автор этого чуда — Евгений Фёдорович Шереметьев.

Один год работы с ним, и опыт на всю жизнь: красоту вокруг себя нужно творить собственными руками.

В 1979-м я не поступила в художественный институт и для меня «жизнь закончилась». Казалось, что художники и свобода живут только там, в институте, а за его стенами лишь серость и обязаловка. Но надо было идти работать, иначе ты тунеядец. Благодаря силам свыше и стараниям моего папы я попала в универмаг «Украина», главным художником которого был в то время Евгений Фёдорович.

Первое впечатление: невысокий бородатый человек, чудесные волосы, красивое лицо и огромные, глубокие, видящие насквозь глаза. Смесь киевского интеллигента 70-х с Ашшурбанапалом.

А потом — фейерверк идей, красок, тканей… Столярная мастерская работала безостановочно, изготавливая оборудование по шереметьевским чертежам. Чудесны были новогодние праздники, когда универмаг превращался в театр, сказку, где главные герои — манекены.

Для талантливого художника, жившего во времена глубокого застоя, реклама была территорией относительной свободы. Там можно было заниматься «формотворчеством», «идеетворчеством», «цветотворчеством», пробовать что-то новое, реализовывать себя. И главное, показывать это людям.

Шереметьев был со всеми очень внимателен, и если даже кричал иногда, то на него невозможно было обидеться, потому что в его интонации не было неуважения и высокомерия…

Помню, однажды Евгений Фёдорович заболел, и меня послали к нему домой курьером. Когда я подошла к «хрущёвке» и увидела на первом этаже витражное окно с переплётом из деревянных линеек, то сразу поняла, чья это квартира. А на пороге меня встречал ассирийский царь в цветной рубахе до пят. И вся его квартира была в пятнах цвета… Так он решил своё личное пространство, которое не мог нарушить никто и ничто, никакая советская действительность…

Шереметьев был знаком с Параджановым. Я думаю, они жили в одном мире…

Универмаг «Украина». Фото начала 1980-х гг.

Универмаг «Украина». Фото начала 1980-х гг.

Стелла Мосонжник

Гений киевских витрин

Я не была в Киеве с 1993 года. Естественно, помню его таким, каким он был при мне. Первое детское воспоминание — застывшая картинка: скала огромного здания и ярко освещённое окно. Год спустя я увидела в нём игрушечного медведя и устроила маме первую и последнюю в своей жизни истерику: «Хочу мишку!» Так состоялось моё знакомство с ЦУМом и его витринами. А недавно я увидела фотографии магазина тех лет и была поражена: он был таким, каким я его увидела из коляски.

В ЦУМ я попала по распределению после окончания Киевского художественно-промышленного техникума. У меня было другое, интересное и денежное место, но против закона не попрёшь… А дело в том, что прямо перед подготовкой школьного базара из универмага в один день уволилось восемь художников — в знак протеста против того, что им в начальники посадили отставного подполковника танковых войск (решили таким образом приструнить декораторов, у которых всегда были проблемы с дисциплиной).

Я приступила к работе 1 августа 1974 года. В штате мастерской на тот момент числились 14 человек:

• главный художник — Евгений Фёдорович Шереметьев;

• бухгалтер — Раиса Гапченко;

• столяр — Фортуненко;

• замначальника по административным вопросам — подполковник Терещенко;

• художник — Софья Горбунова.

Были ещё два или три художника, и я в том числе. Остальные — декораторы. День начался с того, что меня повели на встречу с замдиректора и начальником орготдела, которому подчинялась мастерская.

— Господи, куда я попала! — думала я, пока шла оттуда на рабочее место. Ведь эти две доброхотки влили в мои уши столько гадостей и предостережений, что у меня из духа противоречия сразу возникло отвращение к партийному начальству.

В мастерской меня приняли очень хорошо. Потом набежали все окрестные декораторы, и выяснилась интереснейшая деталь: оказывается, ещё до войны мой отец работал декоратором в старом ЦУМе, который располагался на ул. К. Маркса. И столяр наш его отлично знал.

Первым моим заданием было сделать заточенную верхушку гигантского карандаша. Всё бы хорошо, но эта пирамида никак не хотела состыковываться с самим карандашом. Я её ладила так и этак, но ничего не получалось. Вдруг у меня за спиной кто-то сказал: «А вот и Евгений Фёдорович!» Я обернулась и увидела невысокого полноватого человека с бородой и причёской à la Карл Маркс. Как-то бочком он приблизился к моему карандашу, влез на табурет и… «О, чудо!» — злополучное навершие без зазоров устроилось на карандаше.

Так началась моя работа в ЦУМе. С перерывами на декрет и уходом на три года в «Украину», я про работала декоратором ровно 15 лет.

Наша мастерская подчинялась орготделу и его начальнику Долорес Ильиничне Дзюбенко. Это была личность чрезвычайно амбициозная, властная и, что самое страшное, вбившая себе в голову, что у неё есть талант к рекламе. Креативный, как теперь говорят, талант. ЦУМ подчинялся Управлению торговли. Не знаю, в чём состояли плюсы этого, но минусы для нас были налицо. Куча торговых работников мнила себя крупными специалистами в рекламе и, поскольку они видели и носили то, что рядовым гражданам было недоступно, считали вправе давать указания.

В своё время (это было в преданиях мастерской) начальник Управления торговли, некий Ассистов, глядя на витрину парфюмерии, где стояла головка Нефертити без короны, заявил Шереметьеву: «Что ты поставил туда бабу с проломленной башкой? Что, у нас нет нормальных украинских жинок?»  

А по поводу портрета Фернанделя на витрине головных уборов с надписью «Всё дело в шляпе!» изрёк: «Это что за жид с кривыми зубами?»

Ещё один случай: зимой 73-го года залы ЦУМа были украшены гигантскими пенопластовыми снежинками. Но пришло указание: в СССР снежинки могут быть только пятиконечными! Не помогли каталоги, ссылки, научные статьи. Все коробки, все упаковки — всё переделывалось на пять концов вопреки матушке-природе. И тогда наш Евгений, вооружившись огромным ножом, собственноручно стал делать брит-милу всем снежинкам.

Я привела эти примеры просто для того, чтобы показать, что приходилось делать по распоряжению властей. Довольно будет и этих историй…

В ЦУМе было пять витрин по ул. Ленина, восемь — по Крещатику и, кажется, четыре со стороны Горсовета. Размер центральных витрин — 4 х 4 х 1,8 м, в каждой имелись специальные сетки для лесок, на которые и подвешивался товар.

В ведении декораторской находились также пять этажей, выкладка в секциях, оформление шкафов и секций. А ещё — магазин на ВДНХ и консульский магазин на Печерске, школьный комбинат, который мы оформляли наглядной агитацией, секции в крупных гостиницах. Кроме того, постоянно проводились всякие съезды, выезды и тому подобная муть, которую декораторы обязаны были обслуживать.

 Е. Шереметьев. Фото 1970-х гг.

Е. Шереметьев. Фото 1970-х гг.

Каждую неделю мы открывали новую витрину. Полностью оформление менялось к Новому году, 8 марта, 1 и 9 мая, перед началом учебного года и к 7 ноября. То есть у нас был просто завод, где работа не прекращалась.

После назначения замначальника мастерской нашего танкиста художники идти в ЦУМ не хотели — пугала жёсткая дисциплина. Не позже без пяти девять надо было расписаться в орготделе и только потом идти в мастерскую. Ровно в девять начиналась планёрка; перерыв на обед, уход с работы — всё точно по звонку. В течение дня к нам по разным поводам заходили дамы из орготдела — проверить, всё ли в порядке.

Мастерская располагалась в нише четвёртого этажа, в довольно большом помещении, где водились мышки. У каждого из нас было своё рабочее место, в центре стоял длинный стол, на котором выполнялись крупные работы. Декоратор обязан уметь всё: строгать, пилить, клеить, драпировать, писать пером и кистью, рисовать, лепить.

Душой этого мира был Евгений Фёдорович Шереметьев. Талант, личность незаурядная, чья судьба оказалась трагичной.

Слава пришла к Шереметьеву в 1960-е. Он родился в 1933 году, по гороскопу Лев, и я не знаю людей, которые бы так соответствовали своему знаку. У них в семье было три брата. Родственники по материнской линии происходили из Мариуполя, так что в жилах Евгения Фёдоровича текла и греческая кровь. Его мама рассказывала, как в послевоенные годы собрала рисунки сына, и сама отвела его в цеха тогдашней киевской рекламы.

Витрина ЦУМа

Шереметьев начинал работать с такими асами, как Обуховский, Шухман (его дочь — известный мультипликатор Розалия Зельма), Пармакян, Снарский, Бульковский. Некоторых я помню с детства, с Обуховским и Шухманом познакомилась, когда они пришли в гости в нашу мастерскую. Обуховский всегда разговаривал, как в «Шербурских зонтиках», пропевая каждую фразу. Народ к нам захаживал разный — у Жени (его все называли неформально, по имени) было колоссальное количество знакомых.

Идеи почти всегда исходили от Шереметьева, и запас их был неисчерпаем. Тем не менее, он всегда выкладывал свои предложения на обсуждение. Было не просто интересно смотреть, как рождается новое оформление, — этот процесс захватывал.

Получали мы мизер, но постоянно ссорились из-за того, кто пойдёт на монтаж витрины с Евгением Фёдоровичем. Это была честь.

Обычно он делал набросок, затем Горбунова выполняла по нему эскиз для утверждения у начальства, и только потом начиналась разработка деталей и бутафории. Когда всё было подготовлено, наши хлопцы отправлялись на монтаж, а Шереметьев с кем-то из художников руководил с улицы. Объяснялись жестами, как монтажники. После этого витрину завешивали и мы (как правило, Горбунова и я) шли на выкладку. Если выкладку делал Женя, то чаще всего брал меня. И тут уж надо было с полувзгляда угадывать, что подать. Слова мешали, всё напоминало слаженную работу хирургов во время операции. Двигаться в витрине, где с потолка спускаются сотни лесок, надо было уметь. Наконец, звучало: «Уходим!» Снималась тряпка, загораживающая стекло, и — премьера! А под витриной уже толпа людей — прохожие, знакомые, коллеги. Это было упоительно…

Работа была тяжёлой — в жару и в мороз, когда булавки к пальцам примерзали. Но я любила её до чёртиков: это был театр, о котором я мечтала и в котором так и не привелось работать.

После того, как в 60-е годы Шереметьев получил за свою витрину первое место на всесоюзном конкурсе, у него появились совсем другие возможности. Он несколько раз съездил за границу и вернулся оттуда полный идей. Евгений Фёдорович сдружился с Параджановым, и тот ему помогал с реквизитом.

Витрина ЦУМа

К приезду в Киев Шарля де Голля Женя сделал витрину с галльским петухом, победно шествующим по земному шару. Шар крутился, а у петуха была третья, подсоединённая к моторчику, нога, которая и создавала эффект движения. Де Голль был в восторге от идеи…

В тот период в ЦУМе впервые на Украине открыли отдел, где вы могли с помощью специалиста подобрать себе гардероб, начиная от белья и заканчивая верхней одеждой. В основном это был импорт, потому что то убожество, которое производилось на отечественных фабриках (в особенности бельё), достойно было коллекции Ива Монтана. Создали этот отдел Шереметьев и Дзюбенко, Дзюбенко же стала его куратором.

Славу умеют пережить не все. Она и стала для Шереметьева пробным камнем. Предложения со стороны сыпались на Женю, как из рога изобилия, а с ними и деньги. Основная работа в ЦУМе ушла на второй план. За это немедленно ухватилось руководство универмага, и начались разборки на партсобраниях. Я попала в мастерскую, когда всё уже шло к финалу. Но самое удивительное, что в этот период у Шереметьева рождались едва ли не лучшие идеи.

К Новому году (кажется, 1977-му) была задумана витрина с гномами. Мы делали их сами из кукол, лепили им мордочки, расписывали, шили костюмчики. Несколько гномов были с динамикой. Они гуляли с фонариками по смонтированному нами лесу, тащили гружёные игрушками сани, сидели на ветвях, прятались в снегу из натёртого пенопласта. Эта витрина привлекала детишек со всего города. Восторг был полный!

Шереметьевские витрины были графичны, лаконичны и всегда несли в себе мысль. К сожалению, у меня сохранилась лишь одна фотография «в полный рост», остальные буду описывать, и вам придётся поверить мне на слово.

 Стелла Мосонжник,  работала художником-оформителем в ЦУМе (1974–1980 гг.) и универмаге «Украина» (1980–1985 гг.)

Стелла Мосонжник, работала художником-оформителем в ЦУМе (1974–1980 гг.) и универмаге «Украина» (1980–1985 гг.)

Прежде всего, я хочу, чтобы вы представили, из чего всё это «ваялось». Фактически из ничего, ведь материалами мы не обеспечивались. Когда я пришла, применялся только столярный клей; ПВА и водоэмульсионка, как и флуоресцентные краски, появились у нас примерно в 76-м. Был ватман, были пенопласт, клей, леска, булавки, гвозди, гуашь и столярка, которую по чертежам делал нам дед Фортуненко. Существовала ещё одна проблема: товар мы с боем выбивали в секциях, нам не хотели давать импорт, что-то яркое, эффектное. Никто не думал о том, чтобы рекламировать красивые модные вещи — их и без рекламы сметали.

То, что попадало на витрину, потом подлежало уценке — вещи пылились, выцветали, сгорали на солнце. Духи портились уже через пару дней, туфли высыхали… Случалось, что покупатель требовал понравившуюся ему вещь с витрины, и нужно было туда лезть, заменять эту вещь другой, а человек, пока сам не удостоверится, что пальто носить уже нельзя, не соглашался от него отказаться…

Витрины мы драпировали вручную, забивая гвоздик за гвоздиком. Лески вязали со стремянки — потолки-то были четыре метра. В последние годы моей работы перешли к подвеске с помощью раскрытой канцелярской скрепки и палки. Тут уже можно было обойтись и без помощи. Но как бы ни был занят Шереметьев, где бы не бегал, на монтаж приходил всегда.

Самые приятные работы были перед Новым годом. Практиканты (из торгово-промышленного ПТУ, где кроме продавцов готовили и декораторов) тёрли в мастерской пенопласт на тёрке, разрезали его на листы с помощью раскалённой струны, вязали дождик. А мы спускались в необъятные, как Фингалова пещера, подвалы ЦУМa и отбирали ёлочные игрушки на витрины и оформление этажей. Чувствовали себя гномами в подземелье. Представляете: огромные длинные плетёные корзины и в них сотни шариков!

Шереметьев успевал везде, и это при том, что он попутно делал ещё несколько халтур. Когда он ел и спал, кажется, оставалось загадкой и для него самого. Евгения Фёдоровича постоянно искали какие-то приятели, в мастерскую заходили посторонние люди, и начальству это не нравилось. Жизнь богемы не укладывалась в партийные рамки, а жить иначе Женя уже не мог и не хотел. К лету 78-го года его отношения с руководством ЦУМа подошли к критической точке, и после очередной стычки он уволился. История была дурацкая, но он плюнул на всё и перешёл в «Украину» — её тогдашний директор Румянцев очень рассчитывал, что Шереметьев подымет уровень оформления магазина на новую высоту. В «Украине» был свой коллектив, но с Шереметьевым все они были хорошо знакомы, и его приняли на ура. Евгений Фёдорович привёл с собой пару человек, но они так и не стали своими на новом месте. Обычное явление.

Должна признать: витрины, которые делались Шереметьевым в новом универмаге, не шли ни в какое сравнение с цумовскими. Из-под Жени выбили родную почву (в ЦУМе он проработал лет 20), а в своих стенах он создавал шедевры.

Когда-то я помнила все наши витрины — когда и как они делались. В каждой стояла табличка с именами авторов и исполнителей. Я шутила, что на старости лет напишу воспоминания о декоративной мастерской. Вот, пишу…

Итак, витрины Шереметьева, которые сходу припомнила…

Евгений Фёдорович говорил, что товаром надо рисовать.

Витрина тканей была сделана в виде двух гигантских флейцев, от которых отходили «мазки», выполненные из подобранных по цвету отрезов. Первый план — выкладка из рулонов.

Витрина обуви к весне: из белых обувных коробок были сделаны символические скворешни. На жёрдочках перед ними сидели скворцы — пара туфель.

Витрина к 7 ноября: практически пустая, задрапированная красным. На полу — старый телеграф с бумажной лентой и томик «Капитала» (Библия того времени). Ещё витрина на ту же тему: фото руки, и в ней развевается алое знамя (работал вентилятор).

Новогодняя витрина: огромный орган из выкрашенных в цвета радуги 150 картонных трубок, каждая из которых начиналась и заканчивалась ёлочным шариком. На фоне этого северного сияния шла выкладка подарков.

Схожая идея была обыграна в витрине к 8 марта, только роль трубок выполняли гирлянды из стилизованных цветов, тянувшиеся от потолка до пола.

В 78-м году к Женскому дню были сделаны чеканные рамы для зеркал, в которых выкладка смотрелась как картина, а тюлевый занавес придавал витрине вид дамского будуара.

Запомнилась витрина изделий народных промыслов, во всю ширину которой шёл расписанный задник с украинскими хатками.

Замечательно выглядела витрина с рисунками учеников Наума Осташинского. Был в Киеве такой фанат: дети в его художественной студии работали настолько профессионально, что подобного я не видела и у выпускников Бецалеля.

Упомяну также о витрине одежды, которая могла получиться ещё интереснее, если бы идею удалось воплотить до конца. Был задуман шкаф, который, открываясь, являл взору два манекена, одетых по моде XVIII века. Внизу — выкладка современной одежды. Манекены я подготовила, но шкаф с динамикой сделать не получилось — не выделили средства на механика. Так и простояла витрина свой срок с символическим изображением шкафа.

Очень много времени и сил уходило у нас на декор, ведь товара на рекламу практически не было. Поэтому витрины становились украшением магазина и ещё говорили о том, что в нём можно купить ту или иную вещь.

Долгие годы отличным подспорьем для выкладки служили стеклянные цилиндры разной высоты и диаметра, которые Евгений Фёдорович сумел достать на молокозаводе. Товар мог быть и на них, и в них.

Витрины у нас не повторялись. К осени весь универмаг украшался осенними листьями, к зиме — снежинками, к весне расцветал розовым и голубым. К Октябрьским праздникам везде полыхал кумач.

В 78-м ЦУМ поставили на капремонт, который продолжался до 85-го года. На подготовку к открытию магазина согнали декораторов со всего города. К тому времени я уже уволилась из «Украины». Думала, что возвращение к родным пенатам будет радостным, но увы… Вместе с Шереметьевым из мастерской ушёл творческий дух. Внешне всё было пристойно. Мы работали в прежнем темпе, старались, как могли, но то ли время было другое, то ли амбиции каждого оказались сильнее, чем общий порыв, но того огня уже не было. Потом началась перестройка, рванул Чернобыль, и всё покатилось незнамо куда. Начальство стало перед нами заискивать — ведь оно теперь было выборным от коллектива…

 Е. Шереметьев за работой. Фото 1970-х гг.

Е. Шереметьев за работой. Фото 1970-х гг.

А что же делал в тот период Шереметьев?

Работал в «Доме мебели», но там его таланту негде было развернуться. Все его идеи по интерьерам гасли на корню, хотя Евгений Фёдорович был великолепным дизайнером: он ощущал пространство как нечто подвижное, способное трансформироваться. Я вспоминаю его дизайнерские решения в интерьере квартиры, его потрясающую украинскую хату, сделанную в селе из старой развалюхи.

В конце 80-х мне окончательно надоел цумовский балаган, и я ушла художником в Киевский планетарий. Связи с ЦУМом не теряла, но впервые в жизни оценила, как хорошо и спокойно работается в одиночестве. Не теряла я связи и с Шереметьевым, который к тому времени тяжело болел. Когда в 93-м я уехала — стали переписываться. И так продолжалось до самой его смерти…

Хотелось бы сказать несколько слов о друзьях и коллегах Евгения Фёдоровича, поблагодарить Сергея Комлева, Аллу Жмайло, Бориса Дзгоева, Мишу Митрохина, Свету Пирожкову — тех, кто в трудное время стал на сторону слабого. Были, однако, и другие, занявшие противоположную позицию, но стоит ли их называть? Думаю, что теперь, по прошествии стольких лет, все, кто жив, вспоминают Евгения Шереметьева как явление в художественной жизни Киева 50–70-х годов. Светлая ему память…

Был в числе Жениных друзей и Сергей Параджанов. Когда я попала в ЦУМ, его уже арестовали, и нашего главного хорошо потаскали на допросы в КГБ. В мастерской об этом говорили шёпотом — я ведь была там человеком новым. Только через несколько лет Евгений Фёдорович дал мне прочитать параджановские письма, попадавшие к нему из колонии окольными путями. Меня поразило, что Сергей Иосифович, по-видимому, так и не понял, за что его посадили: официальный приговор был для него вообще непонятен, и история с интервью не являлась причиной…

Сама я познакомилась с режиссёром в «Украине», когда в мастерскую к Шереметьеву пришёл старый, измученный человек, потерянный и удивительно наивный. Женя представил нас друг другу и предложил мне показать свои работы. Под рукой оказались кое-какие декоративные вещи, и когда Параджанов вдруг ухватился за стилизованных попугаев, я не захотела ему их отдавать. Я вообще никому тогда не любила дарить свои работы, копила их дома, но Евгений так на меня зашипел: «Ты что, у тебя же Параджанов просит!», что я в растерянности протянула ему этих птичек. А он обрадовался, как дитя, и всё говорил, что обязательно поставит их в свои коллажи. Интересно, поставил ли?

Параджанов приходил к нам довольно часто и, казалось, не замечал, что Шереметьев стал избегать его. Несчастный и какой-то очень одинокий, он сидел у нас в мастерской, искал общения, но все от него удирали. Только мы с Дзгоевым и беседовали с ним.

Фотография С. Параджанова с дарственной надписью. 1979 г.
Фотография С. Параджанова с дарственной надписью. 1979 г.

Фотография С. Параджанова с дарственной надписью. 1979 г.

Я очень хорошо помню, как Валя Белочкина делала витрину белья, и Параджанов, поймав Шереметьева на улице во время монтажа, заявил с присущим ему темпераментом: «Женька, куда ты смотришь? Ты должен дать ей самый лучший товар. Брось на пол штуку вишнёвого бархата, это будет великолепно!» Шереметьев только смущённо улыбнулся — откуда бархат для витрин в начале 80-х?

Вообще в характере Шереметьева было много мальчишеского. Он, несомненно, обладал артистическим даром, умел и соврать с невинным видом. У него были потрясающе красивые глаза — голубые, с длиннющими ресницами. Из-за этих глаз женщины падали штабелями.

Я помню, как он изображал бедного еврейского портняжку, усевшись на столе, скрестив ноги, как турок, сдвинув набекрень шляпу и водрузив на кончик носа треснувшие очки, которые носил гном с витрины. А что они вытворяли с Толиком Загинайло, главным художником «Украины»! Мастерская от хохота лежала под столами.

Интересно было наблюдать, как Евгений Фёдорович просил о чём-нибудь даму. Я всегда вспоминала при этом Арамиса. Он осторожно приобнимал её, преданно смотрел на неё своими глазищами, и дама млела. Причём просил он в большинстве случаев не для себя — его мучили кредиторы и требовали компенсации дефицитом. Это была реальность тех дней.

Шереметьева приглашали оформлять магазины, павильоны на ВДНХ в Киеве и Москве. Он нужен был там, где требовались оригинальность решения, вкус и стиль. С ним ездила бригада, которой он доверял. На выкладку Женя приглашал Любовь Чуеву из «Украины» — никто в городе не работал лучше неё с одеждой. Тканями лучше всех «распоряжалась» Тамара Шереметьева. Хрусталь и посуда были коньком самого Евгения Фёдоровича. По всей Украине можно было увидеть оформленные ими магазины.

С тех пор прошло 40 лет. Я давно уже в другой стране. И если моё вхождение в новую жизнь прошло успешно, то во многом благодаря цумовской выучке. Там я научилась трудиться «от и до» без выходных, не волынить, довольствоваться малым и помнить, что, выполняя указания партии и правительства, всегда можно идти своим путём. Это очень помогает в работе, в особенности, если ты куда компетентнее хозяина, но платит-то он!

Парадоксально, но именно в Израиле мне удалось расти и совершенствоваться как художнику. Всем своим предшествующим опытом я была подготовлена не бояться пробовать новое. Только раз меня устроили на работу «по знакомству», во всех остальных случаях она находилась по принципу: объявление в газете — конкурс — приглашение. Но за способность преодолевать трудности мне всё же надо поблагодарить ЦУМ — с его разнообразием витрин, огромным объёмом работы, с его дисциплиной и внутренними проблемами, которые научили меня разбираться в дружбе, подлости и человеческих характерах. Тяжёлая наука — но самая необходимая.

В материале использованы фотографии из архива автора, С. Цалика и семьи Шереметьевых.

Игорь Шереметьев

Отец буквально ворвался в тогдашний мир рекламы, и его сразу же заметили. Как декоратор он представлял Украину на многих всесоюзных выставках, на ВДНХ в Москве…

Я помню его мастерскую в киевском ЦУМе, где в середине 60-х находился практически постоянно. Пока отец работал, я разрисовывал себе футболки, а потом засыпал в здоровенной плетёной корзине, которая была частью реквизита. С тех пор, наверное, и началось моё увлечение рисованием.

Евгений Шереметьев с женой Тамарой и сыновьями Игорем и Алексеем

Евгений Шереметьев с женой Тамарой и сыновьями Игорем и Алексеем

К счастью, я вовремя понял, что установленная отцом профессиональная планка очень высока, и что я не дотягиваю до его уровня. Выезжать же всю жизнь на том, что я сын Шереметьева, мне не хотелось, а потому после армии я не вернулся в рекламу. Фамилию «Шереметьев» тогда знали все: в любой компании, которая была связана с нашим миром, ждали, что же такого Игорь выдаст в папином стиле? Другими словами, хотели видеть что-то необычное, в чём был бы виден принципиально иной — дизайнерский подход.

Раньше ведь никто не ломал себе голову над оформлением витрин — выставляли сложенные в пирамидки консервы, использовали однообразные кубические или треугольные подставки для товара. Он привнёс жизнь в рекламу. На его витрины с подводным миром, затонувшим древним городом или открывающими рты лягушками-рыбаками люди специально приезжали смотреть. А знаменитая новогодняя витрина «Белоснежка и семь гномов» … После того как её демонтировали, один из гномов ещё долго жил у нас дома. Жалко было расставаться, ведь мы сами делали этих гномов из стандартных пупсов.

«Вареничная» на ул. Крещатик, 44. Фото 1987 г. Воспроизводится по: Киев, 70-е–80-е. Фотоальбом / А. Ранчуков, В. Яковлев; А. Возницкий. — К.: Скай Хорс, 2010.

«Вареничная» на ул. Крещатик, 44. Фото 1987 г. Воспроизводится по: Киев, 70-е–80-е. Фотоальбом / А. Ранчуков, В. Яковлев; А. Возницкий. — К.: Скай Хорс, 2010.

Со временем у отца появилась собственная мастерская на Крещатике, 44. Он получил её после оформления «Золотой кладовой». Когда принимали экспозицию, кто-то из высокопоставленных чиновников подходит к одной из витрин и говорит: «Щось не смачно. Маловато тут. Надо добавить».

У отца всегда были очень интересные задумки. Он ясно представлял, что должно в итоге получиться, видел общую картину, но никогда не пытался всё сделать в одиночку. Он прекрасно знал сильные стороны своих сотрудников и каждому из них поручал то, что тот делал лучше других, лучше него самого. А потом собирал всю эту мозаику в единое целое, подправлял что-то, если в этом была необходимость. Отец не боялся брать в коллектив молодых — он видел способности каждого и мог применить их в общем деле.

 Вид на Крещатик от «Вареничной». Фото В. Фалина

Вид на Крещатик от «Вареничной». Фото В. Фалина

Алексей Шереметьев

В детстве я любил бывать у отца в мастерской. Мне нравилось там всё — предметы, ткани, запах краски, растворителя, дерева... Отец был очень творческим человеком, он всегда находил какую-то изюминку, которая делала его работы эффектными и запоминающимися. Каждая его витрина была настоящим шедевром, и это при том, что в 60–70-х культура экспонирования находилась в зачаточном состоянии — и в Киеве, и в СССР вообще.

А. Шереметьев. Фото 1972 г.

А. Шереметьев. Фото 1972 г.

 Е. Шереметьев за работой в «Золотой кладовой». Фото 1960-х гг.

Е. Шереметьев за работой в «Золотой кладовой». Фото 1960-х гг.

Он восторженно и трепетно относился к предметам старины, показывал их нам с братом, рассказывал о «Золотой кладовой», которую оформлял вместе с мамой. Благодаря отцу началось наше увлечение историей, ведь именно он подарил нам с Игорем ту старинную пуговицу, что стала первым раритетом теперешней огромной коллекции. И те выставки, которые мы уже много лет делаем на материалах Музея Шереметьевых, в какой-то мере стали продолжением дела отца и проявлением той любви к истории, к искусству, которую он прививал нам с раннего детства.

Меня даже сфотографировали в годовалом возрасте не с игрушками, а с предметами старины — кувшином и револьвером, подаренными Параджановым. Сергей Иосифович, кстати, купил к моему рождению коляску и подарил нам икону, которая теперь хранится у меня.

Интерьер дома Е. Шереметьева в с. Юшки. Фото 2014 г.

Интерьер дома Е. Шереметьева в с. Юшки. Фото 2014 г.

О Параджанове родители говорили очень часто. Когда пару лет назад я приехал в Тбилиси, то вспомнил, как мама рассказывала о доме, в котором Сергей Иосифович поселился после освобождения — они ещё там приготовили потрясающую «праздничную яичницу», потому что ни на что другое денег не хватило... Мне очень захотелось увидеть тот дом. Я позвонил маме, и она вела меня туда по телефону, говорила, где должен быть вход, где бассейн… И я нашёл тот дом на улице Котэ Месхи, 7, где уже давно живут другие люди. Постучался, меня впустили. И время как-то соединилось…

Если к отцу попадала какая-то антикварная вещь, он умел её обыграть. Помню, какое впечатление произвело на меня оформление парфюмерного отдела, сделанное им к 8 Марта. Отец использовал там часть рыцарского доспеха. Представляете: огромная металлическая рука, а в ней — роза! Это была очень эффектная подача. От отца же я узнал, что в одной киевской семье хранится вторая «рука» от того же доспеха. Сейчас я веду переговоры о «воссоединении»…

После того, как отец ушёл из «Украины», он переехал в село. Вероятно, ему нужно было уединиться. Он любил ходить по окрестным лесам, собирать там какие-то коряги и большие камни, а потом выкладывать из них во дворе фигуры. Как и прежде, он хотел видеть вокруг себя красоту, и создавал её своими руками, из подручных средств. Я был поражён, когда увидел, как он, сидя на корточках, подрезает во дворе траву обычными ножницами... Он не жаловался, что нет газонокосилки, просто делал то, что считал нужным…

Его дом в Юшках сохранился по сей день, сохранились и настенные росписи, сделанные отцом по мотивам рисунков Примаченко. Вот уже 20 лет мы стараемся поддерживать этот дом в том виде, каким он был при Евгении Шереметьеве. Сейчас я практически постоянно живу в нём со своей семьёй. Такое вот семейное гнездо…