Журнал Антиквар

Интервью с живописцем и сценографом Игорем Несмияновым

nesmeyanov

О вечных темах в искусстве, непростых человеческих судьбах и взаимоотношениях между людьми мы беседуем с известным живописцем и сценографом Игорем Несмияновым.

— Так получилось, что подготовка журнала, посвящённого еврейской культуре в Украине, совпала с годовщиной Бабьего Яра. И хотя мы не склонны освещать украинско-еврейскую тему исключительно в трагическом контексте, обходить такие неслучайные календарные параллели тоже не хотим. Поэтому давайте начнём разговор со спектакля «Наш класс» — спектакля резонансного, очень тяжёлого, связанного именно с Холокостом. Почему вы остановились на космическом, если можно так сказать, сценографическом решении? Лично для меня еврейская и космическая тема всегда были как‑то связаны, и тут я увидела это на сцене…

— Первое впечатление от пьесы польского драматурга Тадеуша Слободжянека «Наш класс» — шок. Меня потряс ужас реальных событий, ставших её основой. В маленьком городке Едвабне во время нацистской оккупации местные жители загнали в амбар всех евреев — от стариков до малых детей — и сожгли живьём. Убийцы и жертвы были соседями, хорошо знали друг друга, сидели за одной партой…
Жизнь каждого из десяти персонажей представлена от школьной скамьи до смертного часа. Это не просто общая история человеческой трагедии, это история каждого отдельного жителя городка, каждого ученика одного класса.
Евреи и поляки вместе учатся, дружат, взрослеют, мечтают о будущем. Но влюблённый в од­но­класс­ницу-еврейку польский мальчик, подаривший ей бумажное сердечко, спустя несколько лет издевается над ней и ведёт на смерть. Как это можно понять? Как могло произойти, что национальность, религия, идеология оказались важнее любви и дружбы?
В пьесе упоминается великий польский учёный Коперник, доказавший, что Земля и другие планеты обращаются вокруг Солнца. Система Коперника послужила мне основой для плаката к спектаклю. Каждая планета стала одним из персонажей, и я дал этим планетам их имена. Одноклассники ведь и должны были стать такой единой жизнеутверждающей Солнечной системой, где друг без друга невозможно существовать. Но произошло что‑то невероятное, и всё разрушилось.

Плакат к спектаклю «Наш класс»

Плакат к спектаклю «Наш класс»

— Образная структура спектакля очень сложна и многообразна. Расскажите о ней.

— Основой поиска сценографии стал школьный класс, всё, что знакомо нам с детства, — ранцы, портфели, портреты выдающихся учёных и деятелей культуры, на которых должны равняться ученики, задания, написанные мелом на доске, мокрая тряпка, которой с неё смывают пройденный
материал…
Классная доска охватывает весь зрительный зал. В начале спектакля она раскинулась звёздным небом над спокойным и уютным маленьким городком. Его домики — это ранцы и портфели одноклассников, они светятся ясными окошками, за которыми теплится жизнь. Но в какой‑то момент портфель превращается в камень, и один одноклассник убивает им другого. По ходу действия портфели-домики одноклассников-евреев оказываются разграбленными, одноклассников-поляков — опустошёнными, как их души. Вместе с окошками погасли мечты, надежды и жизни «нашего» класса.
Поначалу доска и стены класса исписаны мелом — от алфавита до десяти заповедей, которые потом хладнокровно нарушаются. Позже громадными кусками мела персонажи фиксируют на ней трагические даты истории.
По мере развития спектакля и нарастания напряжения пол класса — планшет сцены — начинает медленно подниматься и в кульминационный момент доходит до высшей точки подъёма, буквально вставая на дыбы. Он превращается в стену сарая, где поляки вместе со всеми евреями сжигают свою одноклассницу с грудным ребёнком.
Полное авторское название пьесы «Наш класс. История в 14 уроках». Думаю, что драматург подразумевал и предание о 14 остановках Христа во время скорбного пути на Голгофу. Многое совпадает…

Сцена из спектакля «Наш класс». 2016. Реж. С. Перекрест. Объединение «Do or die production», Киев

 

Сцена из спектакля «Наш класс». 2016. Реж. С. Перекрест. Объединение «Do or die production», Киев

— То есть тема страдания, испытания приобретает какое‑то сакральное звучание.

— Этот спектакль стал испытанием и для актёров. Я имею в виду не только их переживания, но и то, что передвижение по почти вертикальному планшету было сопряжено с колоссальными физическими нагрузками.
После войны все пытались забыть о произошедшем и начать новую жизнь. Мокрую тряпочку для стирания мела мы заменили швабрами с тряпками и вёдрами с водой. Ведь классная доска — звёздное небо в начале спектакля — превращается в страшный дневник событий. И надо было смыть не просто написанные на ней темы уроков, но и следы преступлений, чтобы ничего, связанного с ужасами прошлого, в памяти не осталось. Как говорят, «концы в воду».
Происходит обратное движение планшета до первоначального положения как попытка вернуть всё на свои места. В заключительной сцене последний из живых одноклассников укладывает вместе все портфели. «Безжизненные», с потухшими окошками, они уже не напоминают маленький уютный городок, а становятся камнями для общей могилы.
Спектакль заканчивается трагично, безнадёжно, большим вопросом. Видимо, всё хорошее, что необходимо человеку и чему учили в школе, смыто-стёрто начисто…

— Насколько я знаю, «Наш класс» — не единственное ваше обращение к еврейской теме, к биб­лейскому мотиву пути?

— В Киевском театре драмы и комедии на левом берегу Днепра с 2003 года идёт спектакль о судьбе еврейских эмигрантов «Море, ночь, свечи» по пьесе израильского драматурга Йосефа Бар-Йосефа «Это великое море». В первом предложенном мною варианте оформления был показан заброшенный пирс, но без моря — оно далеко отступило. Вместо него — песок, разломанные ржавые конструкции. Люди, приютившиеся у «безработного» пирса, — одинокие и беспомощные, будто выброшенные из «моря жизни». Но режиссёру, Эдуарду Марковичу Митницкому, это решение не подошло.
Окончательный вариант помогла найти тема пути. Еврейский народ прошёл долгий и тяжкий путь в поисках своего государства, своего дома. Появился образ походной жизни, готовности в любой момент сняться с места. Это состояние должно было чувствоваться… Тюки, чемоданы, нерасчехлённая мебель, полураспакованное пианино, которое говорило о том, что при всей сложности быта, родители думали об образовании своих детей. Когда все эти предметы, собранные вместе, появились на сцене и в прямом смысле образовали стену, я вдруг увидел в ней образ Стены плача. Осталось только уточнить, дополнить, подправить и приспособить его к конкретным местам действия. Для персонажей спектакля вещи неразрывно связаны с их жизнью, семьёй, памятью о предках. Из этих вещей собиралась стена, рядом с которой они ощущали себя защищёнными. Как только они отходили от стены, выходили на середину сцены, начинались конфликты. Возвращаясь к стене, они вновь обретали покой.

Сцены из спектакля «Наш класс». 2016. Реж. С. Перекрест. Объединение «Do or die production», Киев

Сцены из спектакля «Наш класс». 2016. Реж. С. Перекрест. Объединение «Do or die production», Киев

Сцены из спектакля «Наш класс». 2016. Реж. С. Перекрест. Объединение «Do or die production», Киев

— В этом спектакле в принципе есть то же, что в «Нашем классе» — маленький мир каждого человека. Люди о чём‑то мечтают, пытаются что‑то построить, перетаскивают с места на место свои пожитки, но в одном случае их мир гибнет из‑за непостижимых, жутких человеческих взаимоотношений, а в другом — выстраивается Стена плача… Есть расхожая фраза, что смерть одного человека — это трагедия, а гибель миллионов — статистика. Поэтому есть смысл говорить о гибели одного человека. Но в случае с еврейским народом она всегда может рассматриваться на фоне гибели миллионов. Потому что в определённом смысле у евреев нет индивидуальных судеб, а есть общая трагическая судьба. Ведь даже иммиграция — это тоже волна… Насколько я знаю, мотив пути звучит и в вашей станковой живописи?

— Да, дорога — один из любимых моих образов. Можно представить свою будущую жизнь как прямой путь к некой цели, а на самом деле на этом пути всегда есть крутые подъёмы, спуски, неожиданные повороты, и кто знает, что ожидает впереди? Нужно быть готовым ко всему… Вот так и идут своей дорогой одинокий путник, двое, народ, человечество.
Не раз я возвращался и к теме жертвоприношения — хотел понять, как меняется отношение людей к самой идее жертвенности. Ведь если, скажем, взрослый может допустить мысль о том, что иногда необходимо чем‑то пожертвовать, быть может, даже самим собой во имя спасения других или какой‑то идеи, то детское сознание в принципе не способно этого воспринять. Ребёнок — чистая душа, не познавшая никаких ужасов, он не углубляется в проблемы, потому что ещё не понимает их. Хочется жить, как живут дети, считать, что радость жизни — это нормально, и что так должно быть всегда.

Эскиз к спектаклю «Море. Ночь. Свечи» по пьесе Й. Бар-Йосефа. 2003. Бумага, карандаш. 30 × 42 см

Эскиз к спектаклю «Море. Ночь. Свечи» по пьесе Й. Бар-Йосефа. 2003. Бумага, карандаш. 30 × 42 см

— В вашей живописи нет характерных примет времени. Это помогает выйти на какой‑то более высокий уровень обобщения?

— На моих картинах все фигуры обнажены. Потому что костюмы, интерьеры, экстерьеры — всё это привязка к эпохе. Я стараюсь уйти от подобных деталей и сконцентрировать внимание на человеке, какой он есть.

За поворотом. 2011. Холст, масло. 150 × 140 см

За поворотом. 2011. Холст, масло. 150 × 140 см

— Таким образом, мы подошли к вопросу, чем отличается лирика от эпоса, и нужна ли конкретика в вечных темах. Возможно, ваша тяга к обобщению обусловлена особым видением театрального художника?

— Опыт работы в театре, безусловно, повлиял на мою живопись. Сюжеты картин я придумываю как некие развёрнутые истории. В «Ное», например, хотел показать, что потоп — это океан человеческих душ, очень разных, противоречивых, святых и грешных. Сейчас я бы назвал эту картину «Зачем мы?»…

Ной. 1999. Холст, масло. 140 × 140 см

Ной. 1999. Холст, масло. 140 × 140 см

— При том, что все ваши персонажи обобщены, они не кажутся обезличенными. Такое впечатление, что вы когда‑то видели их.

— Во время работы над спектак­лями по классической литературе накопилось множество впечатлений, сформировалось собственное виденье человека. Найденные образы воплощаются на холсте, где иной, чем в театре, способ выражения. Из общего пятна тела я постепенно высветляю необходимое — проявляется форма, через которую пробивается внутренний свет моих героев. И «Жертвование», и «Ной», и «Дорога» объединены одной темой и одним вопросом: что человек выберет, как поступит, кто «я» и кто «мы»?

Беседовала Анна Шерман

Жертвоприношение. 1999. Холст, масло. 130 × 130 см

Жертвоприношение. 1999. Холст, масло. 130 × 130 см