Журнал Антиквар

Отвратительные, грязные, злые: масс-медиа и угнетённый ими арт

№ 1-2 (94) Январь-Февраль 2016

Олег Сидор-Гибелинда

gibelin kartinki 4

«Да будут прокляты люди, читающие газеты, а, самое главное, пишущие в них», — изрёк как-то Ницше. Изрёк, добавим, совершенно не думая о последствиях. Ибо месть истории не заставила себя ждать. В послевоенное советское время если и был где-то доступен «ленивым и нелюбопытным» Ницше, так именно в некоторых прессовых изданиях, до которых не дотянулись лапы многоумных цензоров. И где же: в «Мире искусства» (его выдавали на руки студентам Киевского художественного института), и чем: статьёй о Вагнере. Ну да, не в газетёнке, в журнале с твёрдым переплётом. (А, кстати, одно из стихотворений Малларме некогда было напечатано в «Курортном вестнике Виши».) Однако на то время — издании с сомнительной репутацией: нескрываемые симпатии к «декадентам», что тогда было таким же клеймом, как сегодня «гламур», придавали ему ореол вполне газетной неблагонадёжности, начисто развеянный в последующие десятилетия.

Это сейчас принято вздыхать: «Ах, Серебряный век, Серебряный век!» А что Серебряный век? Тогдашние масс-медиа не церемонились с оппонентами да и просто неугодными субъектами, попавшими на злой зубок. При всём сегодняшнем плебействе с художниками нынче миндальничают. Прямо скажем, фимиам воскуряют при всякой надобности и без оной, лишь бы рейтинг впору пришёлся. В эпоху незыб­лемых сословных иерархий излишние реверансы казались недопустимой роскошью.

Дело даже не в бранных кличках вроде «импрессионистов» — ею наградил «поколение Ренуара» немолодой на тот момент Луи Леруа. Не забывайте, что он был не только писакой, но и весьма известным гравёром: насупленно-бульдожий лик его сфотографировал прославленный Надар, а тот на середняков не разменивался (среди его моделей наблюдаем отца и сына Дюма, Сару Бернар, Шарля Бодлера и многих прочих).

Визит к импрессионистам. Карикатура Жюля Ренара в газете «Le Charivari». 9 марта 1882 г.

Визит к импрессионистам. Карикатура Жюля Ренара в газете «Le Charivari». 9 марта 1882 г.

И не в изломах судеб вроде той, что постигла украинского пейзажиста Константина Крыжицкого, доведённого в 1911-м до петли бойким пером питерского рецензента, упрекнувшего автора в плагиате, да ещё в использовании дагерротипа (который будто бы лёг в основу композиции его картины «Повеяло весной») — случай всё-таки исключительный; среди других жертв газетной травли в самом начале ХІХ века с трудом отыскиваем разве что младого романтика Джона Китса, да и тот помер от чахотки, бедняга.

И даже не в откровенных политических игрищах, которыми грешили люди, чьи имена нам гораздо более известны, нежели имя «какого-то» Леруа (понадобилось почти столетие, чтобы его столь презрительно отаттестовал Жан Ренуар). За примерами далеко идти не надо: беглая заметка 1899 г. о Музее Александра ІІІ (вернее, о картинах, которые не худо бы оттуда… убрать, среди них — работы Айвазовского, Флавицкого, Трутовского, Верещагина) своей развязностью заставила Илью Репина выйти из редакционного совета знакомого нам уже «Мира искусства», где она была напечатана… Что с того? Репинская вспыльчивость разве что в поговорку не вошла! Но даже средний уровень тогдашней арт-журналистики обнаруживает черты вопиющего хамства, чтобы не сказать покрепче. Ладно, ругают априори неудобных футуристов — и сыпятся реплики в «Одесском листке»: «В каком-то помещении кинематографа… раскинулись… позорными своими вещами Бурлюки с присными» (1910, № 73) или же в «Киевской мысли»: «Это просто перхоть на волосах нашей культуры» (1914, № 124). В конце концов, футуристы «сами напрашивались». Но большинство других авторов отличались конформизмом, так ведь это не страховало их от оскорблений в прессе.

«Почему Илья Ефимович вместо русского арапчонка изобразил нам маленького Срулика, работающего подмастерьем у картин гомельского Ворта…» — тщетно вопрошает Василий Шульгин в статье «Передвижники», разумея картину, запечатлевшую Пушкина на лицейском экзамене («Киевлянин», 1913, № 1). Прочим современникам тоже досталось на орехи, но уже без ксенофобских шпилек, а посему выглядело почти терпимо. «Есть ещё несколько картин Кузнецова. Несколько девушек совсем одетых, полуодетых и совсем раздетых. Что о них сказать? Раз они написаны, то пусть они существуют. Но если бы их не было, то, пожалуй, не стоило бы начинать». О Нилусе: «Картину „Дамы с больной собакой“ можно было бы назвать без всякого ущерба „Собака с больными дамами“». И так далее…

А уж как мог припечатать художника «мастер слова» — это и присяжному журналюге в страшном сне привидеться не могло. «Погляньте на обгортку, котру нарисував наш славнозвісний живописець Бурачек. Хіба ж се не достеменно так, як на Андреєвських виданнях, на альманахах „Шиповника“, хіба це не український Бакст, Білібін, а то й сам Реріх? І веселка, і хмари, і шкіра з овечої дохлятини на стегні!.. але ж… „как ни садитесь“…» — издевательски вещает именитый Гнат Хоткевич в журнале «Літера­турно-науковий вісник» (1909, т. 45, кн. 1). Как ни странно, а художники, ступая на литературную стезю, здесь ощущали себя не в пример увереннее — в другом, 5-м номере того же издания находим прочувствованное:

Давай вина! — я п’ю сьогодня…

Хай відлетить мій чорний сум;

Нехай мовчить страшна безодня

Пекельних дум, пекельних дум!

Виртуозы. Карикатура неизвестного автора на 2-ю выставку «36-ти художников». 1903

Виртуозы. Карикатура неизвестного автора на 2-ю выставку «36-ти художников». 1903

А ведь автор стиха — известнейший тогда уже график Михаил Жук, создатель многих портретов украинских писателей и, кстати, проектов книжных оформлений, а также прозаических произведений: пять лет спустя в журнале «Дзвін» появится его повесть под названием «Письменник», но посвящена она будет… кинематографу. (Многообразие интересов, последующим эпохам уже неведомое: из украинских живописцев начала XXI века прозу — художественную и полемическую — пишет только Александр Павлов.)

Печатные масс-медиа Серебряной эпохи не в пример современным (которые переключились на звёзд спорта и шоу-бизнеса) уделяли внимание обстоятельствам частной жизни художников — обычно в скандальном, а то и макабрическом ракурсе. «Накануне самоубийства 14-го апреля он весь вечер просидел в кабинете и писал. Ночью спавшая прислуга была разбужена выстрелом. Она бросилась в кабинет и увидела его сидящим в кресле, на полу валялся пистолет. Беггров страдал хроническою болезнью, которая причиняла ему сильнейшие боли» («Речь», 1914, № 102). В результате некоторые детали биографии среднего мастера-реалиста нам более известны, чем причины гибели Анатолия Лимарева или Олега Голосия, которые значат для нашего времени неизмеримо больше, чем для своего — Александр Карлович Беггров. «Фигура умолчания», свойственная украинскому искусствознанию, выдаёт себя за примету нравственного целомудрия, а на самом деле обличает брезгливое равнодушие современников к своим кумирам.

Тогда, как и теперь, не оставляли без внимания ценовую составляющую творческого успеха, отчего некоторые похвалы звучали порой горше полыни — как в отзыве Николая Кравченко о выставке одного нашего соотечественника: «Хороши типичные акварели милого Трутовского, с такой любовью исполняющего сценки из деревенской малороссийской жизни. Его вещи видишь всё реже и реже. Он… в настоящее время в цене. А ведь было время, когда Трутовского можно было купить за 25 рублей!» («Новое время», 1914, № 13677). Иными словами, разговор о творчестве плавно сполз на злословные толки на тему коммерческой нерасторопности потенциальных покупателей, коих предлагают нам жалеть. Сказанное — не редкость, но тенденция: критик, укрывшийся под псевдонимом «Чужой», точно так же сокрушается над судьбой наследия другого автора — кстати, отмеченного печатью ранней и драматической смерти: «А мне сегодня рассказывали, как немного лет назад друзья Сапунова, когда он, больной, жил в Крыму, вымаливали у некоторых московских меценатов купить сапуновские картины, чуть ли не за сто рублей…» («Речь», 1914, № 96).

Скульптурное пугало. Рис. К. Ротова. «Крокодил», № 13–14, 1936 г.

Скульптурное пугало. Рис. К. Ротова. «Крокодил», № 13–14, 1936 г.

И, конечно же, поношению подвергалось всё непонятное, рискованное, подёрнутое экспериментом — даже в том случае, когда оно не сопровождалось скандалом, сопоставимым с футуристическим. «Здоровому человеку „творений“ Татлина не понять. Почему, например, прикреплённые друг к другу дощечки с куском синих обоев должны обозначать ночную чайную? Почему другие дощечки и палочки с лежащей рядом железной пилой знаменуют собой „nature morte“? По словам самого Татлина, в этих работах „особенно остро чувствуется переход от скульп­туры к настоящей живописи“. И находятся люди, которые с почтением внимают этим бредням» («Русское слово», 1914, № 108). С одной стороны, сказано, как припечатано, честно, без виляния перед «новыми именами», как это обстоит нынче — то есть совсем наоборот. С другой, любой авторский жест (вспомнить сегодня Владимира Евграфовича нам не худо — два года отдал преподаванию в КХИ, а память его здесь никак не обнаруживается) с самого начала просвечивается на рентген — и выносящий о нём вердикт априори убеждён в порочности этого жеста. Поэтому, как манну небесную, вкушаешь сухие, лишённые претензий обобщения строки художественной хроники: «Художник С. П. Яремич, киевлянин, в настоящее время пишет в Петербурге панно для открывающейся строительной выставки искусств в Новой деревне… Киевский художник А. А. Маневич… устраивает в Берлине выставку своих произведений» («Киевские вести», 1908, № 148).

Беспардонность советской печати, однако, не возникла на ровном месте. Порастеряв в профессиональной компетентности, печать эта дополнила «силу слова» зловещими перспективами оргвыводов, которые маячили из-под юрких, скользких реплик. Ещё в «вегетарианском» 1985-м можно было натолкнуться в статье о выставке представителей «тихой живописи», обвинённых в проявлениях «дрібнотем’я, вузькозті кола сюжетів і образів», на строжайшее предписание «не на словах, а на ділі перекрити шлях посередності в мистецтві» («Культура і життя», № 6). Последующий ход событий улавливаете?

Как не стоит идеализировать Серебряный век с «перестройкой», так и не стоит идеализировать «оттепель». (Спокойная с виду аналитическая статья Михаила Блеймана о «поэтическом кино» «Архаис­ты или новаторы?», опубликованная в № 7 «Искусства кино» за 1970 г., послужила сигналом к негласной дискриминации этого направления.) Тогда в судии нередко призывалась широкая общественность, возмущённая, казалось бы, вполне невинным (не Фальк!) образцом творчества Виктора Зарецкого: «Студенти і робітники, службовці і воїни вимагають від організаторів виставки зняти „Портрет дівчини“ з експозиції, аргументуючи свої вимоги тим, що художник не зміг створити близький радянській молоді образ» («Радянське мистецтво», 1958, № 99). Чтобы вы уразумели общеидеологический контекст реплики: в одном из предыдущих номеров помещён — в качестве примера безусловно положительного — скульп­турный портрет Мао Цзэдуна, в качестве примера безусловно отрицательного — роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго», преломлённый в коллективном отзыве «Нового мира».

Рис. Н. Лисогорского в журнале «Крокодил»

— Ваш телевизор в порядке! Идёт репортаж с художественной выставки.

Рис. Н. Лисогорского в журнале «Крокодил»

Чего желать тогда от прессы сталинской поры? Внимание: лютует Альфред Бассехес. «Крупный художник — Фальк. Ещё недавно украшал он площади Октября… [Сегодня] променял краски революции на краплак, кармин и киноварь… „Готовый умереть за революцию“ Марк Шагал легко променял возможность творить в стране социализма на чеки парижских „маршанов“» («Советское искусство», 1932, № 50–51). Ключевое слово — «променял», будто речь идёт только о продажах, практикой которых, к слову, в обозримом будущем не брезгали даже Александр Лактионов с Александром Герасимовым.

(Немалым мужеством должен был обладать Игорь Грабарь, дабы ругнуть именитого арт-вельможу, у которого «погоня за успехом, жажда славы снизили… яркие художественные возможности. Чем же иным можно объяснить, что А. Герасимов недоглядел низкого качества своей прославленной картины „Ленин на трибуне“. Я никак не могу одобрить этот нарочито взвинченный экспрессионизм, которым написано это полотно». Интересно, что в той же статье, напечатанной в 115-м номере «Литературной газеты» за 1956 год, автор с теплотой отзывается о картине Татьяны Яблонской «Над Днепром».)

Насмотрелись... Рис. М. Соколова

Насмотрелись... Рис. М. Соколова

А уж в году тррридцать седьмоммм… Здесь газетно-журнальная артиллерия палит на поражение. «Подготовка к выставке „Цветущая Украина“ идёт совершенно неудовлетворительно. Неудивительно, что изофронт Украины до последнего года был в руках таких… мастеров, как Седляр, Падалка, Бойчук и других, подобных им формалистов», — пишет Яков Затенацкий («Советское искусство» за 11 августа). «Видел ли художник Фрадкин хоть раз в жизни голубя?» — задаёт риторический вопрос раздражённый аноним в статье «Розы и цапли» (то же издание за 29 августа). Отдельных плюх удостоены авторы иллюстраций: к Петру Панчу — Иван Падалка («псевдонародная стилизация цветочного орнамента, ничем не связанная с содержанием книги»), к Андрею Головко — Василь Седляр («грубейший натурализм, клеветническое изображение людей Советской страны. Батрачка-активистка Зина показана в виде пьяной бабы, разлегшейся в вульгарной позе»). Большинство перечисленных здесь авторов в скором времени стали жертвами репрессий, хотя было бы натяжкой считать, что именно газетные статьи спровоцировали аресты. Не тот коленкор — газетчики скорее подтявкнули властям, отмашку от которых получили заранее.

Рис. Е. Шукаева. «Крокодил», № 4, 1963 г.

— Эта картина называется «Шторм в Атлантике». Нравится?

— Неплохо. Но только я уже где-то её видела. И в такой же рамке.

Рис. Е. Шукаева. «Крокодил», № 4, 1963 г.

А ведь всего десятилетием раньше те же имена воспринимались не так агрессивно. Им даже прочили большое будущее — им и целой национальной школе: «На прошлогодней „выставке народов СССР“ в Москве украинский отдел оказался одним из самых мощных как по количеству, так и по качеству экспонатов и приковывал всеобщее внимание. Имена Бойчука, Мизина, Павленко, Шехтмана, Касьяна и др. уже вышли за пределы Украины… Не будем забывать, что украинская живопись находится в процессе роста, ломки традиций, исканий. Сейчас ещё рано требовать от неё отчёта». Забавно, ведь подобная статья, отмеченная совсем не советской толерантностью, появилась не в специализированном художественном издании, но в маргинальной харьковской газете «Вечернее радио» (1927, № 175). Но в перспективе времени «отчёт» уже звучит почти зловеще.

Рис. В. Григорьева в журнале «Перець»

В музее современной американской живописи.

«Бач, яка кака намальована!» (Н. Гоголь)

Рис. В. Григорьева в журнале «Перець»

В иных статьях проглядывает стилистика незабвенного Андрея Януариевича Вышинского. Стоило Петру Митуричу не согласиться с воззрениями на искусство Ильи Репина, как самозваный репинский защитник вскипал праведным гневом — по поводу Митурича, разумеется: «Жалкий карлик! В своём космическом ослеплении и гневе он… хотел доплюнуть до солнца и погасить его отравленной слюной!» («Советское искусство» за 5 марта 1937 г.).

Теперь понятно, отчего для писателя Галахова из романа Александра Солженицына «В круге первом» главным кошмаром — и потенциально-приоритетным судией его произведений — был «главный критик» Ермилов, который, в ответ на очередной галаховский опус, в любой момент мог разразиться статьёй вроде «Из какой подворотни эти веяния?». Искусствоведческая критика не породила столь синтетического монстра, что, впрочем, мало свидетельствует в её пользу: как мы убедились, отдельные трезвые отзывы и оценки соседствовали с вопиюще безграмотными, почти погромными. Отличился в подобной роли даже великий лётчик Валерий Чкалов, воскликнувший при посещении одной из выставок середины 1930-х (мемуарист, умилённо пересказывающий этот безобразный эпизод, имени автора картин не называет): «Чёрт знает что такое! И где художник выкопал таких бледных, немощных, худосочных ребят! Что же это, туберкулёзный санаторий?» Впрочем, сие в традициях русской демократической критики — обозвал ведь Владимир Стасов вернисаж «Мира искусств» «подворьем прокажённых», Константина Сомова — «уродом и ломакой». И пр.!

Чистое искусство. Рис. Е. Шукаева. «Крокодил», № 29, 1960 г.

Чистое искусство. Рис. Е. Шукаева. «Крокодил», № 29, 1960 г.

Но довольно об отвратительном, грязном, злом, чего вполне хватало в статьях об искусстве. Не всё было так печально в этом самом печатном из миров — до поры до времени, разумеется, пока не проклюнулось телевидение, чтобы всё окончательно похоронить. Во-первых (хорошая новость!), художник порой не стыдится, что о нём пишут. В памяти всплывает классик украинского нонконформизма Фёдор Тетянич, с гордостью демонстрирующий собеседнику номер «Курьера муз» со статьёй о себе — первой и, кажется, последней прижизненной. И другой автор, чуть не рыдающий с досады из-за того, что о нём не написали, не подсуетились к юбилею! Во-вторых (скверная новость), творение художника — здесь совсем иного, «из другой оперы» — может оказаться оружием разящим, куда там газетной писульке! «Работы Глазунова видели и в пылающем Приднестровье… и в Югославии, когда она подвергалась агрессии со стороны НАТО… Русский спецназ, воюющий в Чечне, берёт с собой репродукцию картины „Россия, проснись!“, в которой всякий человек, любящий Россию, увидит себя», — сообщает автор монографии о «русском гении» (таково заглавие книги) Валентин Новиков. Ранее от живописи не отставала и беллетристика: вспомним «Тлю» Ивана Шевцова, «Чего же ты хочешь?» Всеволода Кочетова, «Амплитуду» некоего Вадима Зуева (вышла в 1983 г. в Донецке). Некоторые из этих опусов появлялись вначале в журнальном варианте и порою не выходили из него, как роман Кочетова: «уж больно был певуч», а потому, говорят, и не понравился всемогущему серокардиналу Суслову.

Художник-реалист. Рис. Иржи Калоусека (Чехословакия) для журнала «Крокодил»

Художник-реалист. Рис. Иржи Калоусека (Чехословакия) для журнала «Крокодил»

О времена, о нарывы… Давно уже не ломаются копья вокруг художественных выставок, которые посещают всё более вяло. Журналисты — те прямо «по служебной надобности», и для озвучивания собственной позиции им хватает пресс-релиза (обычно неряшливо написанного), а весь пыл уходит на поедание фуршетных бутербродов (приготовленных ещё хуже). В журналах пышным цветом цветёт «заказуха». Скандалы скорее разыгрывают, посмеиваясь «в сторону». Никакой самый дерзкий эксперимент уже не в состоянии взбаламутить стоячее болото общественного мнения, ибо даже эстеты засели у телевизоров, жадно поглощая любовные сериалы — или, на худой конец, политические ток-шоу. Художнику в этой абсцессионной ситуации делать нечего. Разве что он выделится дерзким нарядом… и комментариями на этих самых ток-шоу; ведь в сериалы ему путь заказан…

(Написано сгоряча, и не во всём верно. Состояние арт-критики сегодня напрямую зависит от финансирования. Иссяк жиденький ресурс — вот и бросается критик на неблагодарную «заказуху», а так — не больно это сладкая коврижка. И средний возраст работы в этой области не превышает десяти лет, потом уж критик либо перескакивает на кураторские хлеба, либо воспаряет в теоретические эмпиреи, либо заползает в архивные норки. А на фуршетах богатые дядьки жрут порою с такой же ненасытностью, как и записные халявщики — только дядек никто не одёргивает. Так-то.)

Сам себя высек. Рис. Е. Мигунова

Сам себя высек. Рис. Е. Мигунова

Последние по времени критические сражения в масс-медиях происходили лет двадцать тому назад, потом полезла всякая дичь: о рейтингах, о подвигах (меценатов, спонсоров), о славе (их же, родимых). Из концептуальных назову лишь вспыхнувшее в начале 1990-х на полосах журнала «Образотворче мистецтво», где Святослав Яринич в статье «Вийти з тіні» здраво посетовал на сознательную геттоизацию украинского искусства, зацикленного исключительно на этнографических мотивах; оппоненты возражали ему долго и злобно, не затрудняя себя аргументацией (№ 2 за 1993 г.). А в 1987 г. студентка Луцкого пединститута Ирина К. разразилась завистливыми упрёками по поводу выставки в местной библиотеке талантливой художницы-наивистки Олены Бурдаш — здесь ответы под рубрикой «Нелегкий шлях до істини» растянулись на четыре ноябрьских номера газеты «Молодий ленінець». Бурдаш недавно выпустила каталог своих работ — но где сейчас промышляет „языкастая“ Ирина К.?

P. S. По непроверенным данным, Луи Леруа подвизался и на драматургическом поприще… А большинство нерядовых критиков (от Золя до Кастаньяри) как раз и поддержали импрессионистов — только их гласу никто тогда не внял.

P. P. S. В обширнейшей папке, содержащей отклики на творчество автора сих строк, немало места занимают газетные пасквили. Некоторые написаны неблагодарными художниками. Избегая конкретики, приведу отрывок из одного «письма в редакцию» (периода моей работы в областном музее, куда свои полотна на время втюхал некий автор, ссылаясь на высочайшую протекцию): «Виставка невелика, всього 5 картин. Привіз я дев’ять. Але мистецтвознавець О. Сидор відкинув їх, мотивуючи низьким рівнем виконання, що не відповідає дійсності. І якби навіть це було і так, то й тоді п. Сидор не мав права цього робити, бо виставка була персональною…» («Народна справа», 1992, точный номер установить не удалось, но дело было летом).

dukat salon