Антиквар / Публикации

Рубрики

Публикации

18.11.2009

В конце жизни

Владимир Левашов

Памяти художника и человека Александра Гнилицкого (1961–2009)

Мы видели Сашу Гнилицкого за две недели до конца. Время прошло быстро, надо было уезжать. Мы оделись и вернулись попрощаться. Стояли в дверях комнаты, где он лежал. Смотрели на него, он на нас. Было абсолютно ясно, что в последний раз в этой жизни. На фотографии, опубликованной на OPENSPACE.RU, у него почти такой же взгляд, только с характерно «летним светом» в глазах. А нижняя часть лица прикрыта фрагментом снимка Че Гевары так, что два портрета соединились в один.

У Гнилицкого кубинский команданте, сросшись в какой-то момент с близким другом всех советских детей, стал Че Бурашкой. И один из рисунков, ему посвященных, назывался «Че Бурашка-афганец»: герой сидит в инвалидной коляске, и его глаза-блюдца рифмуются с ее колесами. Изображение психоделически точное — в уравнивании оптики с механикой, взгляда — с круговым движением колес… А несколько лет назад в Москве появились тишотки и прочие эфемериды с изображением Че Бурашки, вторично придуманного уже русским автором, о Гнилицком, кажется, не подозревавшем.

Александр Гнилицкий. Тонкий лед

В 2003 году, в московском ЦДХ на выставку «Цифровая Россия» Гнилицкий с женой и соавтором Лесей Заяц привезли свою инсталляцию «Визуальный винил», представлявшую собой гибрид дискотеки с «оптическими игрушками» позапрошлого века. Художники одну за другой запускали пластинки; по периметру каждой из них были разложены серии однородных предметов. Световой строб выхватывал отдельные фазы их кружения, создавая эффект анимации. Зрелище привлекало толпу зрителей, и в первых рядах неизменно были дети с разинутыми от удивления ртами.

Детский восторг на выставке современного искусства выглядит противоестественно. Где угодно, только не здесь. К примеру, в цирке, сохранившем что-то от духа ярмарочно-балаганных представлений прежних времен человечества. Впрочем, циркового опыта у Гнилицкого не было, зато он учился сначала на художника театра, потом на монументалиста, а позже, в Мюнхене, поработал в кинопроизводстве. И все это не имело бы прямого отношения к его занятиям искусством, если не знать, как много было в Гнилицком от того парня, которого по-английски называют magician. Фокусник-иллюзионист, или маг и волшебник. Или один, выдающий себя за другого, причем никогда не скажешь, кто за кого.

Александр Гнилицкий. Колокол

Сам себе он никаких определений не давал. Единственное, что имело к этому отношение, было произнесено в нашу последнюю встречу. Я листал оказавшуюся под рукой книгу Дэвида Хокни «Секреты старых картин», и Саша вдруг сказал (сказал гораздо точнее, чем я помню), что самым интересным для него было «третье измерение». Не только в смысле превышения мимесиса, фактического воспроизведения на плоскости объемно-пространственного мира, но и вообще, во всех смыслах прорыв сквозь все, что вокруг нас, в том числе и в искусстве, — через непобедимую банальность, определенность, кажущуюся двухмерную ясность.

Деятельность Гнилицкого продолжалась чуть больше двадцати лет, и те, кому она интересна, могут обратиться к интервью киевского куратора Александра Соловьева, работавшего с ним так же тесно, как и с другими звездами украинской «новой волны». В последнее время Сашу все чаще называли лучшим — то украинским, а то и вообще постсоветским — живописцем. Конечно, можно и так, только стоит добавить, что живопись была для него не единственным инструментом. Любимым, но не единственным. Вместе с инсталляциями, объектами, фото, видео, аудио, медиа и т.д. она всегда служила техническим средством изготовления одного бесконечно меняющегося предмета по имени иллюзия. Гнилицкий строил его и разрушал, окружал бутафорией вещества и доводил до совершенной прозрачности. Пожалуй, я не знал никого, кто бы не просто знал о вездесущем существовании эффекта зацикленности, но был прямо-таки заворожен, центрирован на одновременности присутствия-отсутствия. И с бесконечно тихим упорством стремился его воплотить.

www.openspace.ru