Окна. 1985. Х., м.

Аким Левич: «Мы все чувствовали себя робинзонами…»

Материал из журнала «Антиквар» №97: “Искусство Киева от оттепели до перестройки”


Разговор о художественной жизни Киева 1960–1980-х годов мы ведём с одним из наиболее самобытных живописцев той поры Акимом Левичем.

Аким Левич

Аким Левич

— Аким Давыдович, на выставке «Другая история…» (02.09.2016) будут представлены ваши работы и произведения хорошо знакомых вам художников, которых сейчас называют представителями неофициального советского искусства. Чувствовали ли вы в то время свою «инакость», и насколько сложно было её сохранить?

— Наше поколение оказалось ближе всего к соц­реализму, поскольку именно из него мы все вышли. Разумеется, было стремление к чему‑то иному, но определённый груз — в первую очередь традиционного образования — оставался. Мы интуитивно тянулись к тому, на чём в нашей стране прервался естественный ход истории искусства, но точек опоры оказалось очень мало, приходилось действовать в условиях практически полного отсутствия информации. В этом смысле мы очень рассчитывали на художников старшего поколения, заставших ещё авангард, но, к сожалению, не получили от них поддержки. Помнится, в 60‑е годы мне посчастливилось иметь долгий разговор с Зиновием Толкачёвым, и я надеялся, что он как‑то направит мои поиски, ведь я уже тогда понимал, что искусство — нечто большее, чем просто изображение натуры. Однако он постоянно уходил от тонкостей и за несколько часов общения по сути ничего не сказал. Ася Павловская, жена Георгия Якутовича, как‑то предположила, что «старики» не пожелали делиться своими знаниями и наработками в отместку за собственные исковерканные творческие судьбы… Таким образом, в 60‑х мы оказались в изоляции. Пытались сами что‑то нащупать и в то же время остро чувствовали своё отставание.

— Но иногда ведь и сквозь железный занавес просачивались какие‑то сведения о художественной жизни на Западе?

— Киев был культурной провинцией, до нас доходило очень мало информации. В Москве, например, с этим было куда проще. Конечно, какие‑то крупицы всё же удавалось собрать. Изредка к нам попадали альбомы европейских модернистов, время от времени в журналах публиковались критические статьи, где современное западное искусство ругали с позиций соцреализма, но из них можно было хоть что‑то узнать.

Вилен Барский, читавший по‑польски и по‑чешски, выписывал иностранную периодику и многое нам пересказывал… Уже в 80‑х в журнале «Всесвіт» мне попалась статья о драматургии Эжена Ионеско, где приводилось его высказывание о том, что советское искусство «насквозь формалистично». Эта фраза стала для меня своеобразным откровением, потому что у нас принято было считать «формализмом» всё западное и вообще всё «не такое». Нас принуждали рисовать бессодержательные картины, хотя главное в искусстве — содержание. И именно этим искусство западное отличалось от советского, ведь в нём шёл разговор о многом. Эту же мысль спустя годы я услышал и от Галины Скляренко.

— Вам тоже пришлось пострадать «за искажение людей и природы в буржуазно-фор­ма­ли­сти­ческом духе»…

— «За формализм» меня исключали из института, не дали с первого раза защитить диплом, а без него в то время невозможно было устроиться на работу, получить заказ. Справка о прослушанных курсах, которую выдавали тем, кто не смог защититься, никого не интересовала. Союз художников тоже во всём проявлял свою местечковую власть: не взять работу, не пустить на выставку, лишить заказа — это была обыкновенная практика тех лет. Спасаться от начальства приходилось, отправляя работы прямиком в Москву, минуя киевский выставком. И там, на удивление, принимали «жертв киевского произвола». Кроме того, в Москве можно было получить госзаказ, чем пользовались некоторые украинские художники.

Поучение. 1967. Х., м.

Поучение. 1967. Х., м.

Давление со стороны официальных лиц в ту пору, разумеется, было большим. Но ещё большим, кажется, было давление со стороны старших коллег, которые берегли себя от любой формы творческой конкуренции. «Не надо другого искусства», — такой была официальная позиция. «Неясно, что вы хотите этим сказать?» — так звучал приговор. Картина должна была быть прямой и ясной, как оглобля.

— А случалось, что художники старшего поколения поддерживали вас, проявляли интерес к тому, что вы делали?

— Конечно, бывало и такое. Например, когда через год после неудачи я попытался защитить диплом экстерном, то принёс свою жанровую картину моему преподавателю Сергею Алексеевичу Григорьеву, а он взглянул на неё и спрашивает: «Согласен на тройку?». Понятно, что я согласился. Тогда он закрылся в мастерской и за несколько часов «проработал» мою композицию серо-коричневыми красками. Именно с ней мне и удалось защититься… Могу вспомнить и Александра Лопухова, который однажды пришёл ко мне в мастерскую, посмотрел на работу, приготовленную для выставки, и сказал: «Хорошо, но покажи, что ты вообще делаешь?». Я ответил, что все картины, написанные «для себя», держу у мамы. И это была чистая правда, поскольку я старался не смешивать эти две сферы: моё искусство — «разговор с собой» с тем, что делал для экспонирования. Но Лопухов, вероятно, не поверил, обиделся…

Поначалу я ещё как‑то пытался уместить в своей живописи сразу два направления: искусство «для Союза» и «для себя». Но моё «подполье» очень скоро стало проявляться в том, что предназначалось для выставок. Поэтому официальной работой стала для меня книжная иллюстрация. Если вы в детстве читали журнал «Малятко», то вполне вероятно, что я внёс свою лепту и в ваше воспитание…

Подол. 1980. Х., темпера

Подол. 1980. Х., темпера

— Существовала ли в Киеве какая‑либо организованная «подпольная» художественная жизнь со своими творческими союзами, квартирными выставками?

— По сравнению с Москвой, наше «подполье» и наши квартирные выставки выглядели очень робкими. Возникали, конечно, определённые «кружки по интересам», группы вокруг отдельных личностей, но в целом каждый был сам по себе. Мы все чувствовали себя робинзонами, «разрозненным поколением», у нас не было своей среды. Сейчас я очень разочарован этим периодом, хотя, пожалуй, в тех условиях сделать больше было и невозможно. «Подполье» — это ситуация индивидуальных блужданий, в результате которых иногда что‑то получается, иногда — нет. Позиция «для себя» вообще малопродуктивна.

— И всё же ваше поколение оставило яркий след в истории украинского искусства. Кого бы вам хотелось вспомнить, с кем вы дружили, обменивались творческими идеями?

— «Эталоном поведения» в искусстве был для нас Григорий Гавриленко — одинокий, не шедший ни на какие компромиссы. И живопись у него была такая «тихая»… Анатолий Лимарев — его ближайший друг и его полная противоположность. Он всё делал с надрывом. Игорь Григорьев, Зоя Лерман… Среди моих друзей было очень много талантливых людей, но никто из них, что примечательно, не вышел в начальство. При всём этом мы — поколение ошибающихся людей, которое, кроме прочего, интересно своими провалами, пробами и ошибками. Творчество шестидесятников, если на него взглянуть честно, не наметило каких‑то узловых моментов в искусстве. Впрочем, и до соцреализма мы не были ультрапередовой культурой, сравнимой, скажем, с французской, немецкой или даже русской. Нам просто неоткуда было продолжать творческую линию, наращивать тот слой, через который художественное высказывание набирает полноту. Возможно, старшее поколение это понимало и оттого столь скептично отнеслось к нашим просьбам и опытам.

Окна. 1985. Х., м.

Окна. 1985. Х., м.

— С началом перестройки многим художникам удалось, наконец, показать то, что раньше не могло пробиться сквозь выставкомовские кордоны. «Выставка девяти», состоявшаяся в 1985‑м, вероятно, оказалась для вас знаковой?

— Мы ожидали, что она действительно станет событием, но получили отпор от своих же коллег. Так что впечатление было скорее горьким. Со времён перестройки стало заметно, что внешне мы приблизились к Западу, но отстали от него по содержанию. Также стало очевидно, что прямое заимствование — не выход: протянуть руку и достать — вовсе не фокус. Тогда же началась коммерциализация искусства — тупиковый путь, по которому мы во многом идём по сей день. Не хотелось бы давать оценки и делать прогнозы, но украинской культуре, вероятно, стоило бы взглянуть на себя более критично, проанализировать свой опыт и найти в нём то, что является действительно продуктивным.

Беседовали Иванна Стратийчук
и Екатерина Лисова,
фото Валентины Есиповой